Anatoly Azolsky
 Anatoly A. Azolsky - born July 27, 1930 in Vyazma. Former naval officer, graduated in 1952 from Frunze Naval Academy (in the past Naval Cadet Academy, founded in 1701). Served as artillery officer on battleship "Sevastopol", the flagship of the Black See Fleet. Demobilised in 1954. His novel "Delayed Shot" ("Zatyiazhnoy Vystrel"), written in 1974 and published after the beginning of the perestroika ( magazine "Znamia" NN 10-11, 1987) and later published in hardcover edition, has become highly popular among naval officers and can be found in their cabins throughout Russia.  
    Later three other novels have been published, in which Azolsky described life in the Navy - the life which sometimes reminds one of farce and sometimes of tragedy, but more often then not combines the elements of both. In his novels of the navy (as well as in others) Azolsky does not simply describes the events the documents of which are still locked in secret safes but demonstrates his talent as researcher of moral tragedies befallen the officer corps. These novels: "The Steamship" (in the book "The Legend of Travkin", 1990,) "The War on High Seas" (magazine "Znamia" N 9, 1996) and "Marriage Baltic Style" (magazine "Friendship of Peoples" N 2, 1997). All these novels are based on real events of the war and post-war period. Of particular interest is "The War on High Seas" concerning the mysterious loss of the destroyer "Sokrushitelny". ... Says A.Nemzer in the "Today" newspaper N 180, 1996: "Bleeding flesh of the plot, burning cold of the psychological analysis, mortal burden of concrete events, intolerable sufferings - and all this against the background of stormy seas, slippery records of interro- gations, of the soul balancing on the edge of insanity...And at the same time ruthless furious speed of narration. The reader will be unable to close the book..." 

    The first story by Azolsky has been published in the weekly "Literary Russia" ("Literaturnaya Rossia") in 1965. His first novel - "Stepan Sergeich" - has been accepted and the news of its publication announced by the "New World" ("Novy Mir") magazine when its editor-in-chief was A.Tvardovsky. Numerous attempts to publish the novel encountered the resistance of Soviet censorship and for 20 years readers could not read Azolsky. Only the advent of the perestroika opened for him the doors of magazines and publishing houses. The "Novy Mir" has published this novel in 1987 (NN 7-9) and since then it has been published two more times. The freedom of the press helped Azolsky to re-examine his views without changing his style and the plots of his sto- ries aimed at his own readers, those who hate fuss and bustle, rationally and emotionally look at the world through the eyes of the writer. Says N.Eliseev in his article "Azolsky and his characters" published in the "Novy Mir" magazine N 8, 1997: "Obvious love of people devoted to their professions, hate of gendarmes, distaste of rebels and "superfluous people", craving for the extravagant, for extraordinary situations, skillful development of the narative and consequently attracting the reader into the midst the story by mystery of the plot and last but not least - the intonation! Slightly ironic and quiet intonation of worldly-wise man, of experienced story-teller whom nobody can surprise while he can surpsise anybody!" 

    Such are stories and novels by Azolsky published in magazines "Kontinent", "Friendship of Peoples", "Novy Mir", "Rossia". In "Kontinent" - stories "Cigarette-butts" (N 76), "Berlin- Moskva-Berlin" (N 79 - about an unsuccessful attempt to assasinate I.Stalin), short stories (N 89) and essay "Who Killed Kirov" (N 82). 

    In magazine "Friendship of Peoples" - "The Burrow" (N 10, 1994) and "The Search for the Absolute" (N 11, 1995) 

    In magazine "Novy Mir" - "The Cell" (NN 5-6, 1996). The publication of this novel has been widely discussed in the press and Azolsky has been nominated for the Booker Prize in 1996. Says Evgeny Ermolin in his article "Underground Situation" ("Literaturnaya Gazeta", June 28, 1996): "When looking at the characters depicted by Azolsky we find out that each of them has acute individuality. They submit only to their internal voices, to the voice of their personal freedom. These are people stubbornly defending their right for independence, for sovereignty...Chatacters of Azolsky are often provocateurs, sometimes murderers and self-murderers. Azolsky, like Voland in Bulgakov's novel, provokes villains into committing crimes, sets traps and puts cheese in traps in order to ruthlessly deal with the villains. Nobody can stop his characters, even the author himself. There is no external authority for his characters. His attitude to human beings of the 20th century is far from self-delusions, extremely critical and not at all optimistic... But Azolsky has motives much deeper implanted in human nature. His characters, stubbornly attempting to realise themselves in the insecure world, in the world full of lies and provocation, deceit and treachery, are striving for security, they attempt to reach truth. Thirst for brotherhood, mutual understanding and spiritual intimacy is natural for them. It goes wuthout saying that the the world, described by Azolsky - world evil and ruthless, it is world without hope, without God. But at the same time it is the world of agonizing longing for God as the inviolate guarantor of life. This methaphysical yearning becomes particularly evident in the final chapters of the stories, looking like gaping wounds. 

    Says A.Nemzer of Azolsky's "The Cell": Wild passages, long (often without punctuation marks) sentences, extremely rapid development of events - forward, forward and only forward. His unstopable style shapes crazy reality, this mad stream furiously rushing ahead from the one initial point, containing the wealth of information - the cell. I cannot understand how it could not be but written, how it could avoid happening - "The Cell". The story with its verified architectonics, with its intricate narrative ligature, with its magnitude of symbols, with its surgical penetration into the darkness of the soul, with its vortical hatred of escheated world, suddenly exploding with such hopeless and salutory love of life. You will want to dissect "The Cell" by paragraphs, phrases and words, endlessly surpising yourself by the creative gift. "The Cell" is a genuine marvel... (magazine "Frindship of Peoples" N 2, 1997). 

    Says B.Kouzminsky of the "The Cell" (newspaper "Today" N 102, 1996): Azolsky has written an extraordinary story, laconic as a strike in solar plexus, weighty like a knuckle-duster... 

    Novel "Stepan Sergeich" and adventure story "Superfluous" ("Lishny") from the book " The Legent of Travkin" have been made into films in 1989. 

    Azolsky has in his archive the complete text (unpublished in book form) of the novel "Delayed Shot" and yet unpublished novel "Doctor of Sciences". 

    Magazine "Novy Mir" publishes in N 11 1997 Azolsky's new novel "Provincial Theater". 

    AZOLSKY is a member of the Russian PEN Centre from the date of its founding. He lives in Moscow. His mail address: 

      Anatoly Azolsky 
      App. 38, Korp. 1 
      5 Slavyansky Boulevard 
      Moscow, 121352 

      Tel.: (095) 445-01-82.

    Летом мы затеяли ремонт, в квартире остро запахло красками, клеями и ядовитыми лаками. Поэтому и отвели мы трехлетнюю дочь к бабке, матери жены, на недельку-другую. Молодые, вечно занятые и вечно спешащие, мы и раньше отдавали ей дочь на вечер, на день или два. Была она, бабка, крепкой еще старухой, безотказной, и отнянчила уже не одну внучку. 
    Пока шел ремонт, мы с женой поочередно проведывали дочь. Однажды в отгульный день заглянул я к теще с утра, чтоб перекинуться новостями да поскорее умчаться по своим делам. Вошел в комнату, никогда не запиравшуюся (квартира была коммунальной), и поразился. Теща опала, сидя у обеденного стола, а на том же столе разморенно, в счастливом детском сне тихо сопела дочь. Глянул в угол - там пустовала детская кроватка. И диванчик свободен. - Крысы, - объяснила проснувшаяся теща и поправила сползшее с дочери одеяльце. - Стерегу. А то покусают. Я был наслышан уже о нашествии крыс. Напали они на дом, ничем не отличавшийся от таких же прочных трехэтажных строений, возве- денных еще в первую пятилетку. Мыши, клопы, мухи, тараканы - каких только тварей не перебывало в доме, но чтоб крысы - такого не случалось еще. Причем дом оккупировали не ленивые пожиратели пищевых отходов, а организованные полчища хищных грабителей. И то странно еще, что отходов в этом доме почти не водилось. Люди в нем жили бедненько и чисто, не во всякой кухне и холодильник-то стоял, лишние куски только по праздникам и случались, и в помойные ведра бросалось совсем уж несъедобное. Всего три дня назад, поджидая тещу, ушедшую с дочкой в магазин, я услышал от встревоженных соседок невероятные подробности. К разбросанной по дому отраве крысы не приближались, чуть замешкаешься - и в неприкрытом холодильнике нет уже ни колбасы, ни сыра, отойдешь на минутку от кухонного стола - и лучших кусков нет как нет. На темных лестничных площадках крысы нагле- ли до того, что хвостами стегали босоногих детишек. - Мать, - сказал я, глянув на дочь. - Мать. Надо что-то придумать. Ту же мысль выразила и соседка, позвав нас на кухню. Да прибавила, что, пожалуй, уйдет из квартиры, поживет пока у сына: когда еще турнут крыс те парни в белых халатах, что дважды уже приезжали по вызову. Теща спровадила ее неопределенным обещанием подумать, а когда я повторил призыв (ремонт был в самом разгаре), села на табуретку и погрузилась в тяжелое раздумье, сложив на животе руки, коричневые от трудов и старости. Дверь в комнату была приоткрыта, и теща с табуретки могла видеть стол и внучку на столе. Сам я ничего придумать не мог. 0 крысах знал мало, как и чем их травить - понятия не имел. Кое-что читал о них, правда. 0 том, как они сплетаются намертво хвостами и, не в силах разъединиться, потеряв способность двигаться, живут тем не менее и здравствуют, кормясь тем, что подносят к их мордочкам крысы-трудяги со свободными хвостами. Более того, эти почти парализованные особи и есть некий верховный орган в крысином сообществе. Но вот как выгнать из квартиры крыс, да так еще напугать их, чтоб духа крысиного и в помине не было, - про это я ничего не знал и не ведал. Поэтому с надеждою смотрел на тещу, женщину многоопытную, проницательную, умную. Неграмотная, не верящая ни в бога, ни в какие другие всемогущие существа, она была мудра и, к примеру, власть над обширным семейством своим проявляла тогда лишь, когда того хотели сами дети ее и внуки. 
    Она заговорила. Она призналась, что не знает, чем изводить крысиное племя и как это делать: жизнь не научила. Что-то помнится из прошлого, когда отец выставлял в сенях корыто с брагою, чтобы крысы опились ею. Но где ныне найдешь брагу? И какими станут крысы? Вот в третьем подъезде Егорий напился самогону да жену чуть топором не зарубил. - Мать... - вновь попросил я. - Крысы! Она опять задумалась. Опустила голову, смотрела неотрывно на жилистые руки свои. Глубоко вздохнула. И неожиданно пустилась в воспоминания. Начала, разумеется, с детства, было оно не голодное, но однако же и не сытое, и когда отец возвращался с базара, в дом приходил праздник, дети одарялись гостинцами из мешка. 0 замужестве рассказала потеплевшим голосом, о свадьбе осенью, когда снопы уже отбиты цепами, о женихе с "Георгием" за румынский фронт. Потом дети пошли, надо было впрягаться в хозяйство, лошадь-то одна всего была, корова тоже, это потом уже телушку взрастили, овечек с десяточек на- бралось, птица разная кудахтала, жить можно было, но - пришлось подаваться в город. Спрятались в столице, одно время жили в подвале, да уж очень сладко пахло из ресторана напротив, у детей животики сводило, дети плакали от голода, так и перебрались в другой подвал. И все же семья не пропала. Правда, года за три до войны сгинул куда-то отец, муж то есть, а то бы с сыновьями вместе на фронт пошел. Не все вернулись, где старший - неизвестно, могилки даже нет. Тогда же, в войну, сбежала с торфоразработок младшая (жена моя - сообразил я), и как отхаживала она ее, как прятала в чужом сарае от милиции!.. Что последовало за торфом - это я знал из рассказов жены, и теща, бегло упомянув о потерянных карточках на мясо, резко изменила ход мыслей, вернувшись к деревенским годам. Да, хорошо жилось, когда был продналог; земли дали, много земли, с одной лошадью уже не управиться, купили вторую, хозяин сговорился с мужиками - мельницу поставили, потом лен хороший вырастили, а в их краях не все умели добрый лен сеять. И мясо не переводилось, молоко сдавали на маслобойню, граммофон купили, учительницу пригрели, та без своего угла мыкалась, и та же учительница первой пришла отбирать прялку, а за ней другие, с наганами, в избу ввалились, стали описывать имущество, потому что налог все увеличивали и увеличивали, а землю отымали - десятину за десятиной... Дочка, я увидел, зашевелилась, протерла глаза, стала подниматься, озираться, и теща умолкла, поспешила в комнату, подхватила ребенка, поставила его на пол и сказала мне, что надо купить на рынке и что принести из сарая. Сала я принес ей - деревенского, малосоленого. И охапку сухих березовых дров. Газ к дому еще не подвели, отопление, правда, было уже центральным, батареи стояли под окнами, но вода из крана лилась только холодная и все жильцы этой коммунальной квартиры на огне низкой четырехконфорочной печи варили,жарили и кипятили. Когда я пришел из сарая, дочь уже доедала кашу, разогретую на керосинке, а теща засучила рукава платья, решившись на какое-то важное дело. Маленьким острым топориком она от ладного, без сучка, полешка отколола длинные и тонкие щепы и топориком же разрубила их надвое. Надрала бересты. Растопочную мелочь уложила в печь, предварительно выгребя оттуда золу, а уж потом аккуратно и обдуманно, поправляя себя, стала раскладывать в печи полешки. Тонкими ломтиками нарезала сало и сунула его в печь, попрятала среди поленьев. На все конфорки поставила чугуны с водой. Конец тонкой бечевочки привязала к дверце печки, саму бечеву набросила на гвоздь, вбитый в стену, и вывела наружу, в коридор. Шепотом объяснила, что делать мне, и громко, на всю квартиру, сообщила: ухожу надолго, в лавку за керосином. И чтоб уж ни у кого не оставалось никаких сомнений в том, что ее в квартире не будет, резко, оглушительно хлопнула дверью. Ушла. В наступившей тишине слышал я, как бормочет за стенами радио, как скрипит лестница под осторожными и тяжелыми шагами тещи, как журчит в уборной вода. Слух мой, обостренный до предела, уловил наконец шорох бересты и глухой стук сдвинутого полена. Рука моя потянула бечевочку, металл звякнулся о металл, печка закрылась. Три стремительных шага - и нога уперлась в дверцу, атакуемую изнутри. Поворот запорной ручки завершил поимку хищников. По шуму в печке, по шевелению поленьев, по злобным и недоумевающим пискам можно было догадаться: в западню попала не одна крыса. Любопытная, как все дети, дочь притопала на кухню, но ничего для себя интересного не обнаружила и удалилась, не скрывая разочарования. Потом пришла теща, приложила ухо к дверце печки и удовлетворенно кивнула. Скрутила жгут из газеты, подожгла его спичкой и сунула в одну из дырочек дверцы. Береста вспыхнула разом, затрещала, охваченная огнем, растопочная мелочь. От заполыхавшего внутри пламени печь загудела, воздушный вихрь втягивался в нее через дырочки в дверце и, накаленный, прорывался в дымоход. Выло, ухало, свистело и трещало, но сквозь этот обвальный накат звуков пробивался тонкий, как от множества комаров, писк, и на него накладывался высокий, дребезжащий звук, царапающий ухо. Ужас был в этом надсадном дребезжании, заглушавшим басовый гуд свирепеющей печки, и ужас спицею вошел в барабанные перепонки, а потом ощущения, что возникают от звуков и оцениваются слухом, каким-то неведомым образом затронули зрение, и мне показалось, что печь заходила ходуном, в ней будто ворочался кто- то, выдавливая плиту, разваливая кирпичи. Вибрирующее стрекотание вдруг оборвалось, звук переместился в частоты, человеческим ухом уже не принимаемые, и все же он ощущался - всем телом, по которому разливалась тоска, он пробился сквозь стены и погнал дочь на кухню. Она вбежала и замерла - белое платьице, красные туфельки, - вложила в рот пальчик и уставилась на печку. Дети безжалостны, пока они дети. Какими ангелочками ни расписывают их мастера литературно-педагогического жанра, какими акварельными мазочками ни малюют их, им, детям, неведомы чужие страдания, потому что их, детские, страдания вбирает в себя без остатка мать или бабушка, возвращая их ребенку переработанными в ласку. Лишь с годами дети начинают постигать собственную боль обособленно от матери, отца, бабушки, лишь повзрослев, дети начинают понимать: их боль - не единственная в мире, от болей страдают все, и большая боль маленького человечка уменьшится, если взрослые посочувствуют ему или притворятся болящими. Кто знает, боль и страдания, возможно, когда-нибудь повяжут людей миром много прочнее, чем все договора и соглашения между ними. Дочь радовалась тому интересному и новому, что видела. В пылающем чреве печки оставалось пространство, где ни огня не было, ни жара не чувствовалось, - там, у самых дырочек дверцы, через которые втягивался воздух, чистый, прохладный, так нужный живым существам. Туда, к этим дырочкам, и устремились крысы. Уже сорвав голосовые связки, они немо тыкались в них острыми крысиными носиками, они дрались за право быть у источника жизни. Дочь хихикнула и присела, чтоб лучше рассмотреть метания остроугольных мордочек. Я же, избавленный теперь от страхов за дочь и тещу, испытывал кроме радости боязливое смущение, досаду и еще что-то, отдаленно напоминающее сострадание, и я винил себя уже, укорял - неизвестно в чем и за что. Мне ведь тоже приходилось толкаться в удушающем смраде, не раз для меня глоток воздуха означал свободу, и были случаи, когда попадал я за железную дверь с одной единственной дырочкой. Их было десять - десять черных трупиков, кочергою выгребенных из печки и скинутых в золу на дне ведра. Их и оставили в ведре - для напоминания и устрашения. Вечером я вновь пришел сюда, хотелось проверить, усвоен ли крысами жестокий урок. Кроватку с заснувшей дочерью придвинул к дивану и всю ночь привставал и вслушивался. Старый дом поскрипывал, вздыхал, но ни шороха, ни писка так и не раздалось. И сало, призывно оставленное в кухне на столе, и кусочек сыра на плинтусе так и не были унесены. Вставшая вместе со мною теща утром осмотрела квартиру, проверяя целостность выставленных ею меток. Вдруг она воскликнула обреченно и слезливо: "Оюшки!" - и кочерга упала на пол, звякнув о ведpо с золою. Все десять трупиков исчезли. Их, черных, скользких и омерзительных, не мог взять никто, кроме крыс. Мне, правда, странным представлялся способ транспортировки усопших. Ведь я, выгребая из печки продолговатые тушки, заметил, что все десять крыс, погибших в геенне огненной, составляют как бы единое целое, потому что сплелись хвостами в предсмертной агонии. Как же эту гроздь трупов протащили крысы по узким лабиринтам своих лазов и ходов? Лишь на помойке, опрокинув ведро и вглядевшись в золу, я увидел в ней черный разлапистый узелок и догадался: крысы обгрызли хвосты у погибших и порознь доставили их к местам захоронений. Когда я с ведром подошел к дому, то увидел у подъезда дочь. Одетая для недальней дороги, с куклами в игрушечной коляске, она ждала меня, а в глубине подъезда вырисовывюась черная фигура тещи. - Домой иди с ней,- сказала она сурово, и я поразился иконному страдальчеству ее горящих глаз. - На себя беру грех. Подняться наверх и вымыть руки она не разрешила, ехать в автобусе я не решился, стесняясь пальцев, измазанных помойкой. Вот и повел дочь пешком. Одной ручонкой она толкала колясочку, другой - вцепилась в полу пиджака. Шли медленно. И нам повезло. На полдороге мы встретили женщину большой доброты, воспитательницу детских яслей, дочь обрадованно прижалась к ней и поддалась нашим уговорам, прожила несколько дней в чужом доме. Я же все думал о том, почему бабка вдруг отказалась от внучки. Но так ничего и не понял. И боялся понять. Месяца полтора спустя я забежал к теще. Охая и ахая ("Слаба я, слаба стала!"), она попросила довести ее до поликлиники. Пришли. Суровая и важная, в черном платье, она села на подоконник и сказала, что ей нужен доктор Кожаный. Такого, сколько ни искал, я не увидел в списке врачей, не знала такого и регистратура. Переспросив для верности и поинтересовавшись у тещи, а что все-таки болито, я услышал ту же фамилию, но палец ее коснулся еле заметной ссадинки на носу. Тут уж сомнений не было: кожный врач, дерматолог. И белобрысый юнец, принявший нас, хмыкнул: "Ну, знаете..." Он прижег ссадинку какой-то острой жидкостью и глубокомысленно изрек: кошки, конечно, полезные домашние животные, но с сиамскими нужна осторожность, опасные твари, своих кусают, добра не помнят!.. Теща кошек не держала, но ни словом не возразила юнцу. Через месяц ранка разрослась, взяли ткань на анализ - и слово "рак" вошло в семью, а с ним и метро "Бауманская", откуда рукой подать до онкологической больницы. Выписалась она безнадежной, облучение только убыстрило болезнь. Уже дома она простудилась, отвезли ее в районную больницу, лежала она в коридоре, места в палате ей не досталось, кровать ее огородили ширмочкой. В полном сознании умирала она, и дух ее был высок и чист. Да и прелюбопытнейшее обстоятельство выяснилось: рак исчез, рака у нее вообще не было - так утверждали последние анализы. Не раз приводил я в больницу дочь, но той скучно было сидеть тихо и благонравно, она бегала по коридору, ловила обрывки разговоров, подбегала к нам и едко спрашивала: "Бабушка! А почему ты на Бабу Ягу похожа?" А та радовалась ее приходам, она даже прихорашивалась перед ними, желтой ладошкой приглаживала по- прежнему густые, с редкой сединой волосы. За годы, что прошли после похорон ее, мне так и не довелось вплотную встретиться с хвостатыми хищниками: в квартирах, где я проживал, мышей и тех не водилось. Правда, мне изредка попадались на глаза научные журналы, среди разных диковин я читал статьи о крысах, о распределении ролей в крысиной иерархии, о наследственности, о многом другом и всякий раз поражался тому, что ничего нового или неизвестного там не было - ни для меня, ни для тех, кто жил когда-то и будет жить.