Как Рэй Брэдбери стал знаменитым писателем

Глава из книги Геннадия Прашкевича, вышедшей в издательстве "Молодая гвардия" ("ЖЗЛ") - о юных годах великого фантаста.

«Фантасты не предсказывают будущее, они его предотвращают». Эти слова принадлежат большому писателю Рею Дугласу Брэдбери (1920—2012), который всю свою жизнь, создавая светлые или страшные фантастические миры, словно поводырь вел человека стезей Добра, освещая ему дорогу Любовью, постоянно предупреждая об опасностях и тупиках на его нелегком пути.

«Марсианские хроники», «451о по Фаренгейту», «Вино из одуванчиков», – сегодня повести и рассказы американского фантаста знают во всем мире, они переведены на многие языки и неоднократно экранизированы, и по-прежнему вызывают интерес, остаются актуальными, потому что в них есть жизнь, и во многом — это жизнь самого Брэдбери.

Путешествуя по фантастическим мирам своего героя, автор этой книги, известный писатель, поэт и переводчик Геннадий Прашкевич, собрал прекрасную коллекцию ценнейших материалов для написания биографии, которая, несомненно, заинтересует читателя.

 

ПЕРВАЯ КНИГА

Бог дал нам разум, чтобы мы исследовали то, что уже есть, а не для того, чтобы мы гадали и боялись, что нас ждет в будущем.

Рэй Брэдбери

1

Летом 1938 года в Лос-Анджелес из Уокигана переехала бабушка Рэя.

Она сняла квартиру в том же доме, где жили Леонард Сполдинг и его семья.

Вместе с бабушкой жила теперь в том же доме тетя Нева, а еще вернулся из армии старший брат.

Жить было, по-прежнему, трудно.

Однажды бывший одноклассник предложил Рэю за восемьдесят долларов место постоянного продавца лос-анджелесской газеты «Herald Express». Несомненно, это был подарок судьбы. Рэй сумел уговорить отца и брата, – они выделили ему нужную сумму. И теперь пять дней в неделю – с четырех часов дня до полседьмого вечера – он проводил на оживленном углу улиц Олимпик и Нортон.

Множество людей проходили мимо юного продавца.

Одни буквально выхватывали газету из рук, другие останавливались, чтобы неторопливо и подробнее обсудить событиях, буквально со всех сторон обрушивающиеся на людей.

Гитлер назначил себя Верховным Главнокомандующим, – означает ли это победу нацистской партии над армейским командованием?..

В пустынях Саудовской Аравии найдена нефть, – означает ли это резкие изменения в устоявшейся жизни арабских племен?..

В Австрии проведен плебисцит, – означает ли это, что Австрия становится частью Третьего Рейха?..

В Мюнхене подписано соглашение между Великобританией, Францией, Германией и Италией, – означает ли это мир для Европы?..

Японцы захватили Гуанчжоу… Германия оккупировала Судеты…

Польша захватила Тешинскую область Чехословакии…

Венгры вошли в южные районы Словакии и Карпатской Украины…

Немецкие химики Герхард Шрёдер и Амброуз открыли новый отравляющий газ зарин…

Что это всё может означать для Европы?

Никто не обратил внимания на проскользнувшее в печати сообщение о том, что немецкий ученый Конрад Цузе создал первую в мире вычислительную машину.

Говорили в основном о Гитлере – ключевой фигуре того времени.

В США он был признан человеком 1938 года – «За распространение демократии по всему миру». (Кстати, в следующем Гитлер был номинирован на Нобелевскую премию мира, и, кто знает, может, и получил бы эту премию, если бы воздержался от нападения на Польшу).

Рэю нравилось находиться среди людей.

Иногда газету покупали настоящие знаменитости.

У киноактеров Джона Бэрримора (1882-1942) и Бастера Китона (1895-1966) Рэй даже взял автографы; он вообще старался не пропустить никого из тех, кто хоть чем-то выделялся из толпы.

Он не просто зарабатывал деньги, он учился.

«Когда тебе семнадцать, – вспоминал он впоследствии, – ты думаешь, что умеешь всё на свете. Но когда мне было семнадцать, я не умел ровно ничего. Я не умел писать стихи, даже короткого рассказа не мог написать. В старших классах школы, где я учился, ученики писали короткие сочинения, но я и там не блистал и окончил школу полным неумехой и твёрдо знал только одно: хочу быть писателем. Потому и устроился продавцом газет.

Друзья спрашивали:

“Что ты тут делаешь?”

Я каждому отвечал:

“Становлюсь писателем”.

“Как можно стать писателем, торгуя газетами?»

“А вот так!” – отвечал я и каждое утро, проснувшись, писал новый рассказ.

А после работы бежал не домой, а в свою любимую Центральную библиотеку. Можно считать, я тогда жил в этой библиотеке. Меня окружали лучшие в мире друзья – книги. Редьярд Киплинг любил меня. Чарльз Диккенс любил меня. Герберт Уэллс любил меня. Жюль Верн любил меня. Эти любовники изменили всю мою жизнь. Они смотрели на меня в упор, они изучали меня. Ты входил в библиотеку и сразу попадал в удивительную атмосферу из присутствия, вдыхал её, плавал в ней. Ты сам становился писателем, плавая посреди книжных полок. Сквозь тебя проходили вибрации. Они оставались в тебе навсегда. Я не думал тогда о том, как мало я умею. Я был так поглощён любовью к книгам, что просто некогда было думать о каких-то моих собственных несовершенствах. Ведь в чём сила любви? Любовь заставляет тебя звучать даже после того, как музыка закончилась. Вот почему нужно постоянно находиться в состоянии влюбленности во что-нибудь…»

 

2

Десять долларов чистого дохода в неделю!

Это было уже что-то, и в январе 1939 года Рэй все-таки поступил в колледж.

К этому времени отец еще раз сменил квартиру. Жить рядом с матерью, постоянно дававшей советы по делу и без дела, Леонарду Сполдингу не хотелось и волею случая колледж, в который поступил Рэй, оказался рядом с домом.

К сожалению, скоро выяснилось, что сидеть часами за партой Рэй попросту не мог.

Он был слишком деятелен для этого, неусидчив, непривычен к дисциплине.

Если что-то привлекало его к учебе, то всего лишь гипотетическая возможность чаще знакомиться с девушками. В итоге Рэй отказался от учебы.

Отец принял это спокойно. «Жить тебе».

Сбросив с себя эту обузу – посещать занятия, Рэй с новой страстью, даже несколько демонстративно занялся самообразованием.

В центральной библиотеке Лос-Анджелеса он проводил теперь многие часы.

Читал, перечитывал, изучал иллюстрации, рылся в словарях, в старых журналах, даже в таких, как «Современная электрика» («Modern Electrics»).

В «электрике» Рэя интересовали, конечно, не схемы первых радиоприемников и радиопередатчиков, а фантастическая повесть некоего Хьюго Гернсбека (1884-1967) – «Ральф 124С 41+».

Она печаталась в журнале с августа 1911 по март 1912 года.

Этот Хьюго Гернсбек, инженер из Люксембурга, ставший американцем, немало удивил подписчиков попыткой описать невероятный мир 2660 года.

Да и герой у Хьюго Гернсбека него оказался непростой. Даже имя его – Ральф 124C 41+ – несло некий скрытый смысл. По замыслу автора имя это должно было читаться как «one-to-fore-see for-all», то есть, «тот, кто предвидит всё» или «предвидит для всех». А знак + якобы подчеркивал принадлежность Ральфа к десяти самым выдающимся умам планеты!

Кроме многочисленных интеллектуальных подвигов, гениальный ученый и изобретатель Ральф 124C 41+ отличился тем, что героически спас девушку с соответствующим именем – Элис 212B 423. Судя по отсутствию знака +, она-то в десятку самых светлых умов Земли не входила, вот ее и похитил самый настоящий марсианин.

В беспорядочной перестрелке девушка трагически погибала, но Ральф 124C 41+ , заморозив тело любимой, в специальной камере доставлял ее на родную планету, а там уже научились возвращать к жизни, казалось бы, самые неперспективные трупы…

Понятно, что в процессе чтения пораженные подписчики узнавали много волнующего о возможных и вполне возможных, на взгляд Хьюго Гернсбека, открытиях будущего, – между прочим, о прототипе современного радара.

К сожалению, в 1913 году журнал «Modern Electrics» вынужден был закрыться.

Зато в другом основанном им журнале – «Электрический экспериментатор» («Electrical Experimenter») – неистовый швейцарец впервые ввел в литературный обиход придуманный термин science fiction (научная фантастика), надолго определивший развитие нового направления.

В 1920 году Хьюго Гернсбек переименовал «Electrical Experimenter» в журнал «Наука и Изобретения» («Science and Invention»). А в марте 1926 года приступил к изданию еще своего одного журнала – «Удивительные истории» («Amazing Stories»), первого в мире ежемесячника, посвященного исключительно научной фантастике и разрабатываемым ею научным и философским идеям.

Развлекать и просвещать – лозунг даже для того времени не новый. Этим занимался Жюль Верн, этим занимались многие талантливые литераторы.

«Самые лучшие фантасты, – как бы между делом замечал создатель романа «Ральф 124С 41+, – сообщают нам сложные знания так искусно, что мы даже не замечаем, что чему-то научились».

Конечно, Хьюго Гернсбек имел в виду прежде всего таких писателей как Жюль Верн, Герберт Уэллс, Артур Конан Дойл, Эдгар Аллан По, Остин Холл («Человек, который спас Землю»), Джордж Ингленд («Нечто Извне»), Пейтон Уэртенбейкер («Человек из атома»).

Журнал «Удивительные истории» очень быстро набрал не менее удивительный тираж – более ста тысячи экземпляров в месяц. Принцип отбора рукописей был сформулирован основателем предельно просто: «Семьдесят пять процентов науки и двадцать пять – литературы».

Неплохо звучит, но такое соотношение науки и литературы позволяло заниматься сочинением «научной фантастикой» всем, кто только хотел этого.

Бизнес есть бизнес: сочини ходкую историю и ты – автор популярного журнала.

Правда, следует помнить, что «Удивительным историям» обязаны и действительно крупные интересные писатели.

Со страниц этого журнала шагнули в литературный мир Роберт Шекли (1928-2005), Айзек Азимов, Фрэнк Герберт (1920-1986), Абрахам Мэррит (1884-1943), Роберт Хайнлайн (1907-1988), Говард Фаст (1914-2003), Чарльз Шеффилд (1935-2002), Джек Уильямсону (1908-2006), Говард Лавкрафт (1890-1937), Эдмонд Гамильтон, Ли Брэкетт и многие-многие другие.

3.

В океане фантастики Рэй чувствовал себя как рыба в воде.

Ну да, такой-то процент науки, такой-то – литературы. Почему бы нет?

Идеи инженера, издателя и писателя Хьюго Гернсбека сломали прежние представления о том, что следует считать научной фантастикой. Вторжение науки в прежде чисто мистические и сказочные направления кардинально изменили жанр. Ну да, там масса ремесленных поделок, но Рэй читал не только «Удивительные истории». В тридцатые он открыл для себя массу новых, прежде неизвестных ему писателей, среди них Томаса Вулфа (1900-1938). Романы Вулфа – «О времени и о реке» («ОfTimeandtheRiver) и «Взгляни на дом свой, Ангел» («LookHomewardAngel») буквально потрясли Рэя – даже своим объемом. В конце концов, три страницы бледного текста может написать любой человек, считающий себя писателем, даже откровенный лентяй, а вот каждый день писать по десятку, а то и по два-три десятка качественных страниц…

«Изрыгай из себя мир!»

«Поражай всех своей мощью!»

Рэй Брэдбери часто возвращался к романам Томаса Вулфа.

Он до слез, до настоящих, заметьте, слез жалел, что знаменитому писателю не удалось закончить роман «Домой возврата нет», – ведь некоторые критики склонны были считать этот роман лучшим у Вулфа. И вот тут следует отметить одну важную черту Рэя Брэдбери: то, что он не мог реализовать в ранние годы, он непременно реализовывал в будущем. Пусть даже в воображении. Скажем, специально возвращался в прошлое, чтобы наказать школьного обидчика («Идеальное убийство») или напротив уходил в далекое будущее, чтобы подарить рано умершему писателю два дополнительных месяца жизни («О скитаньях вечных и о Земле»)…

В далеком будущем некий Генри Уильям Филд, человек со вкусом, не очень, может быть, талантливый, зато богатый сзывает на встречу друзей и коллег – юристов, ученых, литераторов. «Нам не хватает пылающих мозгов! – говорит он. – Мы выдыхаемся, нам не хватает темперамента! Смотрите! – говорит он возбужденно. – Вот перед вами лежат старинные книги. Их написал исполин, родившийся в Эшвиле, штат Северная Каролина, еще в тысяча девятисотом году. Конечно, сам он давным-давно обратился в прах, а был когда-то как ураган. Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот тридцать восьмого года этот исполин по имени Томас Вулф скончался в Балтиморе в больнице Джона Хопкинса от древней страшной болезни – пневмонии».

«Неужели вы созвали нас только для того, чтобы рассказать про какого-то мертвеца, пусть и исполина?» – недоумевают гости.

«Нет, я созвал вас для того, – отвечает Генри Уильям Филд, – чтобы вы, наконец, поняли, что нашему времени, нашему обществу нужен писатель, способный вдохнуть в его жизнь невероятные идеи. И теперь, изучив книги этого мертвеца, как вы тут говорите, я понял, кто именно нам нужен. Томас Вулф, вот кто! Человек, самой природой созданный для того, чтобы писать о великом – о Времени и Пространстве, о галактиках и космических войнах, о пылающих метеорах и остывающих солнцах. Томас Вулф любил и умел описывать величественное и грозное. Он был создан для работы с материалом поистине грандиозным, а на Земле такого материала не хватало…»

«Но боюсь, мы несколько опоздали…»

«Вовсе нет, – отрезал Генри Уильям Филд. – Мы – создатели будущего. Я не позволю жалкой действительности обокрасть нас. Я хочу, чтобы этот исполин поработал на наше время. Вот вы, профессор, – указал он на одного из гостей, – ставите опыты с путешествиями во времени. Надеюсь, уже в этом месяце вы достроите свою машину. Вот вам чек, сумму проставите сами…»

И Томаса Вулфа вырывают из бедной больничной койки и переносят в будущее.

Чтобы убедить писателя из XX века писать о новой реальности, многие современные фантасты начали бы занудно знакомить гостя с изобретениями и свершениями будущего человечества – со всякими невероятными машинами, с не менее невероятными зданиями, с чистой, здоровой, комфортной жизнью; но не слишком известный, но богатый человек из будущего Генри Уильям Филд оказался догадливее. Он знал, как проще всего убедить выходца из прошлого.

Он показал Тому Вулфу кладбище!

С экрана прибора, похожего на телевизор, потянуло на удивленного гостя жарким запахом летней земли, разогретого гранита, свежестью журчащего по соседству ручья. В ветвях огромного дерева посвистывала какая-то невидимая пичуга. Среди древних могильных камней бесшумно раскачивались алые и желтые цветы. И там была мрачная гранитная глыба. И на ней пораженный Вулф разглядел свое имя, высеченное на гранитной глыбе слова: «Томас Вулф». И – даты рождения и смерти.

«Я перенес тебя в будущее, Томас, – взволнованно объяснил Филд. – У тебя появилась возможность написать свою главную книгу! В свое время я прочел все твои романы, Томас, а потом увидел надгробный камень, под которым ты лежишь уже триста лет. Триста лет эту гранитную глыбу точат дожди и ветер. Я подумал – какого великого таланта не стало! И подумал, что ты невероятно нужен нам, здесь в будущем. Мы нуждаемся в твоем великом таланте. Я не пожалел денег, и вот ты получил отсрочку, короткую, к сожалению, очень короткую. Если повезет, мы сумеем держать каналы Времени открытыми для тебя примерно два месяца. Но не больше. За этот срок ты должен написать книгу, Томас, ту главную книгу, о которой ты мечтал. Пусть она будет о нашем времени. Да, сынок, – тут же поправил себя Филд, – ты напишешь книгу не для своих современников, они все давно умерли и обратились в прах, этого не изменить, ты напишешь ее для нас, живущих. И ты оставишь ее нам – ради себя самого. И она должна быть во всех отношениях выше и прекраснее всех твоих прежних книг. Ведь ты напишешь такую книгу, Томас?»

И пораженный Вулф соглашается.

Но спрашивает: «А когда я кончу работу?..»

«А когда ты кончишь свою работу, – жестко обрывает Филд все надежды писателя, – мы снова отправим тебя в тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Мы не в силах изменить течение времени. Мы взяли тебя из твоей больницы на пять минут, только на пять минут, мало ли куда ты мог выйти на эти пять минут из своей палаты, правда? И мы вынуждены вернуть тебя на больничную койку через эти – для прошлого – пять минут. А с нами ты пробудешь два месяца. Таким образом, мы ничего в мире не нарушим и тем, что ты сейчас с нами, ты никому и ничему не повредишь. Но вот если ты откажешься вернуться в прошлое, Томас…»[1]

 

4

 

В марте 1939 года умерла бабушка.

Рэй горько плакал, но на похороны не пошел.

«Я хочу запомнить бабушку такой, какой она была».

В том же году, продолжая продавать газеты, он решил попробовать себя в издательском деле. Почему бы, в самом деле, не издавать собственный журнал? Вот и отличное название – «Фантазии Будущего» («FuturiaFantasia»).

Форри Аккерману идея понравилась, он вложил в дело девяносто долларов!

А приятель – художник Ганс Бук бесплатно нарисовал цветную обложку для журнала.

Всего-то в этом журнальчике и было двенадцать страниц, но Рэй уместил на них и предисловие, и тексты друзей, и свою поэма «Мысль и Космос» («ThroughandSpace») и даже небольшой рассказ (под псевдонимом – Рон Рейнальдс).

Впервые Рэй почувствовал себя человеком по-настоящему причастным к писательству. И когда в июле 1939 года в Нью-Йорке был объявлен первый Всемирный конвент научной фантастики, он решил непременно там побывать. Ведь в Нью-Йорке соберутся не только многочисленные фэны, любители фантастики, со всей страны, там выступят известные писатели, артисты, редакторы, литературные агенты. Не те, кто просто любит пить и горланить, болтать обо всем и ни о чем, о, нет, там соберутся те, кто пишет книги!

Собрать нужную сумму на поездку помог все тот же Форри Аккерман.

На прекрасных условиях (возвращать в неделю по одному доллару) он занял другу целых шестьдесят долларов, и счастливый Рэй отправился в гудзонский Вавилон. С собой он взял несколько словарей и просматривал их в дороге. «Я любил вставлять в свою речь разные красивые и умные словечки, значения которых сам часто не понимал», – посмеивался он впоследствии.

В Нью-Йорке Рэя встретил Чарли Хонниг, редактор.

К удовольствию Рэя, чрезвычайно взволнованного предвкушением замечательных встреч и событий, Хонниг поселил его в знаменитом SloaneHouseYMCA – самом крупном жилом здании страны.

В этот же день выяснилось, что на конвент прибыли почти две тысячи человек, и все они обладали не слабым воображением. Например, Форри Аккерман и его девушка появились в зале в блистающих костюмах, какие носили герои фантастического фильма «Облик грядущего», недавно снятого по сценарию Герберта Уэллса. Другие явились на встречу в костюмах марсиан, космических путешественников, доисторических тварей, вампиров и других монстров, какими они их себе представляли.

Поистине Золотой век.

Научная фантастика расцветала.

На конвенте Рэй познакомился с хорошим парнем Джулиусом Шварцем (JuliusSchwartz) – своим будущим литературным агентом. Просмотрев рассказы Рэя, Джулиус Шварц его обнадежил: поработай и пришли мне эту свою рукопись через пару месяцев. А редактору журнала «Странные истории» («WeirdTales») Рэй показал рисунки своего приятеля художника Ганса Бука, и рисунки тоже понравились.

Рэй был в восторге от конвента.

Он познакомился там с артистом Франком Р. Полом.

Он поговорил там с Айзеком Азимовым, и был представлен Джону Кэмпбеллу-младшему, истинному создателю этого Золотого века. Он активно общался с Джеком Дэрроу и Милтоном А. Ротманом, которых Айзек Азимов назвал в журнале «AsimovonScienceFiction»[2] самыми пылкими гостями конвента. И хотя американская пресса практически не уделила никакого внимания собравшимся в Нью-Йорке писателям-фантастам, все они были счастливы.

Они увидели друг друга!

Они могли прикинуть, кто чего стоит!

Замечательный праздник завершился веселым банкетом в ресторане, на который, впрочем, попасть смогли немногие – всего 28 человек из 185 приглашенных. Конечно, у Рэя на банкет денег тоже не было, но разве это могло испортить настроение? Будущее для него будто резко приблизилось. Не смущали даже срочные выпуски новостей, полные тревоги. Какая, к черту, война? Это же где-то там – в Европе.

Никто не верил, что США вмешаются в европейскую свару.

 

5

 

На одном из собраний Лиги Рэй познакомился с Робертом Хайнлайном.

Человек сдержанный, Хайнлайн умел добиваться цели. В свое время он закончил Военно-морскую академию США (Аннаполис). Ходили анекдотические рассказы о том, что сенатор Джеймс Рид (для поступления в Военно-морскую академию требовалась личная рекомендация какого-либо сенатора) получил в течение одного месяца более ста писем с просьбами о назначении: пятьдесят – от желающих попасть на морскую службу кандидатов, а все остальные от некоего Роберта Хайнлайна!

Служил будущий писатель на авианосце «Лексингтон», на боевых кораблях «Юта» и «Ропер», но в 1934 году вынужден был уволиться – из-за открывшегося туберкулеза. На «гражданке» владел серебряной шахтой, изучал математику, архитектуру, работал маклером, занимался фотографией; в ноябре 1938 года даже баллотировался в Калифорнийскую ассамблею от республиканской партии, но выборы проиграл. Однажды, отчаявшись, он чуть ли не в один присест написал научно-фантастический рассказ «Линия жизни» и отправил его Джону Кэмпбеллу-младшему в журнал «Удивительная научная фантастика» («Astounding Science Fiction»).

И за этот рассказ Хайнлайн получил семьдесят долларов!

С этого дня он, по его собственным словам, уже ничем другим на жизнь не зарабатывал.

Разумеется, Рэй начал забрасывать нового знакомого своими рукописями.

Хайнлайн хвалил Рэя редко, при этом весьма сдержанно. Чаще с присущей ему военной прямотой он указывал на те или иные несообразности в тексте, или на слишком уж явное, бьющее в глаза подражание Эдгару По.

Впрочем, Рэя в то время интересовала не только фантастика.

В газете он прочел о театральной группе «Уилширские игроки» («WilshirePlayers»), которой руководила актриса Лорин Дэй. Конечно, он мгновенно загорелся, ведь в театре можно быстро заработать популярность. А Рэю очень хотелось популярности, он мечтал о том, чтобы его узнавали на улицах.

В тот же день он написал Лорин Дэй.

Воображение Рэя, как всегда, обгоняло реальность. Я талантлив, твердил он себе. Я создан для сцены. Все больше вдохновляясь, он всем рассказывал о том, что скоро начнет выступать в составе «Уилширских игроков». Однако Лорин Дэй при встрече не нашла в нервном юноше ничего особенного. Рэй разрыдался. Он честно признался актрисе в том, что всем своим близким и друзьям уже рассказал о том, что уже принят в группу «Уилширские игроки». Пораженная страстью Рэя актриса сказала: играй! Но перед Рэем сразу встала другая проблема: а чему теперь отдавать свое время? Ведь занятия в труппе у Лорин Дэй и собрания Лиги Фантастики совпадали: и те, и другие проходили по четвергам.

Рэй выбрал театр.

Но игра его не нравилась актрисе.

Некоторым утешением послужил для Брэдбери выход второго номера его журнала «FuturiaFantasia». Обложку (бесплатно) снова нарисовал Ганс Бук, а сам Рэй напечатал во втором номере – стихотворение (под псевдонимом Дуг Роджерс), статью о Генри Каттнере (под псевдонимом Джей Амори) и восторженные заметки о нью-йоркском конвенте.

Журнал понравился Роберту Хайнлайну.

Для Рэя это было важно, ведь Хайнлайн к тому времени не только набирал известность (цикл «Истории будущего»), он еще основал собственный салон. В доме Хайнлайна собирались Генри Каттнер, Эдмонд Гамильтон, Ли Брэкетт (1915-1978), Кэтрин Мур, нередко появлялся Л. Рон Хаббард – всегда уверенный, деловой.

Рэя, как самого молодого, сажали в сторонке.

«Вот ваша кола, мистер Брэдбери, алкоголь вам пить еще рано».

Рэя это ничуть не обижало. Дело не в алкоголе, и не в коле. Он жадно прислушивался к каждому слову. Он смотрел на Роберта Хайнлайна если не как на божество, то уж как на своего крестного отца точно: ведь осенью 1940 года Хайнлайн помог Рэю опубликовать его рассказ в каком-то журнале. Через много лет, в августе 1976 года Рэй напишет Ханлайну:

«Дорогой Боб,

Ваше влияние на нас всех, с нашей встречи в 1939-м, трудно переоценить.

Могу только сказать, что я помню, и с большой теплотой, Вашу доброту, которую Вы проявляли ко мне, когда мне было 19-20-21. Молодой человек, каким я был, грелся в лучах Вашего света, и будет оставаться благодарным за помощь, которую Вы оказывали мне, когда я был так беден и так в помощи нуждался!

Не забывающий об этом, –

Ваш Рэй Брэдбери».

6

 

Рассчитывал Рэй и на помощь Генри Каттнера.

Но с Каттнером были свои сложности. Он в принципе не терпел никакого подражательства. Рэя Брэдбери с его бросающейся в глаза слезливостью он считал больше фэном, фанатом, чем писателем. Когда Рэй принес ему очередной рассказ, написанный в тяжёлом цветастым стиле а ля Эдгар По, Каттнер заявил без всякого смеха: «Ещё раз такое напишешь, убью!»

Сердиться на Каттнера было невозможно.

Он был щедр, отзывчив, остроумен, общителен.

С 1937 года он писал в соавторстве с Кэтрин Мур, и они уже напечатали знаменитый рассказ «В поисках Звездного Камня», в котором герои пели «Песню Слепого Барда», ставшую гимном американских любителей фантастики.

 

Пройдя сквозь тьму навстречу смерти,

Мы в битвах грозных полегли,

Но видели мы в миг последний

Холмы зеленые Земли…

 

Писали они в соавторстве еще и потому, что Каттнеру платили больше.

Знаменитая серия рассказов о семье неких мутантов («Мы – Хогбены, других таких нет!») писалась буквально на глазах Рэя Брэдбери, по крайней мере, рассказ «Военные игры» он читал в рукописи. Вот текст, от которого трудно оторваться. Генри Каттнер не обращает внимания на уточнение деталей, плевать ему на «научность». Он не собирается толковать о том, чего не знает. Он рассказывает, стилизуя не просто речь, – стилизуя сами события.

«Я раньше как думал, – (рассказ «Военные игры»). – Армейская жизнь – это маршируй себе с винтовкой в руках да форму носи. В общем, сначала-то я обрадовался, что выберусь с холмов нашего Кентукки, потому как решил, что смогу поглядеть на мир, а то, может, и чего поинтереснее со мной приключится.

С тех пор как пристукнули последнего из Флетчеров, у нас в Пайни наступила скука жуткая, да и дядюшка Элмер все ныл, что вот зачем, мол, он прикончил Джареда Флетчера, ведь тот был последним из клана и не с кем теперь будет драться. После этого дядюшка по-серьезному пристрастился к кукурузной браге, и нам приходилось гнать самогонку сверхурочно, чтобы выпивка у него не кончалась.

Однакось учитель из Пайни всегда мне твердил: любую трепотню следует зачинать с самого начала. Так я, пожалуй, и поступлю. Только не знаю я, где это самое начало. Наверное, оно пришлось на тот день, когда я получил письмо с надписью “Хьюи Хогбен”. Это папуля так прочел, а он страсть как в грамоте разбирается.

– Ага, – говорит, – вот буква “X”, все правильно. Это, наверное, тебе, Сонк.

Меня так кличут – Сонк, потому как я типа коренастый, да ростом не вышел. Мамуля говорит, что я просто еще не вырос, хотя мне уже почти двадцать два стукнуло, а росту во мне едва больше шести футов. Я раньше так из-за этого переживал, что тайком бегал колоть дрова – все силенок себе прибавлял. Так вот, папуля отнес мое письмо учителю, чтобы тот его прочитал, а потом примчался назад, что-то выкрикивая на ходу, как помешанный.

– Война! – орал он. – Война началась! Давай, Элмер, тащи свою железяку!

Дядюшка Элмер сидел в углу, потягивая кукурузную брагу и заодно пробуя приучить к ней малыша.

– Какая война? Кончилась она уже давно, – пробормотал он, слегка кося глазом, будто чокнутый. – Эти чертовы янки оказались нам не по зубам. Я слышал, и генерал Ли погиб…

– Как это нет войны, есть война! – упрямо орал папуля. – Учитель говорит, Сонку в армию идти надобно.

– Хочешь сказать, мы от них снова отколоться вздумали? – изумился дядюшка Элмер, разглядывая кувшин с брагой. – А что я говорил?! Этим проклятым янки нас в свой Союз не затащить.

– Ну, про это я ничего не знаю, – пожал плечами папуля».

Гражданская война и сороковые годы… Девятнадцатый век и век двадцатый…

Генри Каттнер не раз указывал Рэю, где именно следует искать живых героев. Он был уверен, что всё, что нужно, писатель носит в себе самом, в своей памяти, в своем сознании – буквально с первого дня рождения.

Рэй это понимал.

Каттнеровские мутанты его восхищали.

Никаких слез, жалости, красивости – всей этой надоевшей дребедени.

Штат Кентукки, кукурузный штат, тут и придумывать нечего. Сонк Хогбен не помнил своего точного возраста, он сбился со счета еще при лорде-протекторе Оливере Кромвеле. Он умеет летать, становиться невидимым, создавать сложнейшие технические устройства – просто так, без всяких технических ухищрений. Зачем ломать голову над какими-то там изобретениями и открытиями, если все тебе дает природа? А малыш Крошка Сэм весит семь пудов, умеет видеть будущее и генерирует ультразвук, правда, из-за этого приходится держать его в специальной цистерне. А папуля – алкоголик-невидимка, родился еще до Юлия Цезаря, а Мамуля, добропорядочная здравомыслящая домохозяйка, отгоняет от себя всяких приставал направленным пучком инфразвуковых волн. Что касается Дедули, истинного мозга семьи, то он жил в Атлантиде еще до мирового потопа, а дядя Лес и дядя Лем гордятся каждый своим собственным чудесным уродством – у Леса два сердца, причем одно золотое, а у Лема три ноги и умение гипнотизировать даже енотов.

Такая вот семейка.

Поэтому и приходится умника прохвессора Томаса Гэлбрейта, все время лезущего к Хогбенам со своими учеными дурацкими расспросами, держать на окне в пустой бутылке, потому что дурак-прохвессор все время грозится исследовать необычную семейку «по полной науке».

Прекрасное начало! Казалось бы, и дальше зарабатывай фантастикой!

Но Генри Каттнер фантастики боялся. Он считал, что ему не хватает знаний.

В погоне за гонораром Генри Каттнер, как Л. Рон Хаббард, как сотни других палп-литераторов брался буквально за всё: писал детективы, мистические и «ужасные» рассказы, укрываясь под многочисленными псевдонимами, часть которых до сих пор остается нераскрытыми. Каттнера знали, но его известность перед войной была еще известностью именно бульварного литератора. Когда один из рассказов Генри Каттнера появился в респектабельном журнале «Марвеловские научные истории» («Marvel Science Stories»), «умные» читатели заявили редакции протест.

В июле 1940 года Генри Каттнер и Кэтрин Мур поженились.

Когда во время войны Каттнера отправили в медицинский корпус в Форт Монмут (из-за сердечной недостаточности он был признан негодным к строевой), Кэтрин без раздумий последовала за мужем.

Это был во всех смыслах достойный и крепкий брак.

Генри Каттнер был человеком добрым и обязательным, – он читал все, что ему приносил юный Брэдбери. Даже когда Каттнер перебрался в Нью-Йорк, цепкий, как клещ, вечно спешащий, нервничавший Рэй продолжал присылать ему свои рукописи. Каттнер открыто называл Рэя «упертым фэном», но рукописи читал. И постоянно знакомил с теми, кто, по его мнению, мог выбить из парня «эту литературную дурь», – например, с Джоном Кольером (1901-1980) – черным юмористом, писавшим для телевидения и с превеликим удовольствием издевавшимся над молодыми неопытными писателями. Впрочем, и над самим собой он тоже издевался. «Удивляюсь, как это такой третьеразрядный писатель, как я, мог так долго выдавать себя за второразрядного?»

Именно Каттнер вывел Рэя на правильную дорогу.

Это он посоветовал ему прочесть книгу Шервуда Андерсона «Уайнсбург, Огайо».

«Бродишь, бывало, по фруктовому саду, когда земля от заморозков уже затвердела, – с изумлением читал Брэдбери прежде неизвестного ему писателя. – Яблоки с деревьев давно собраны. Их уложили в бочки и отправили в большие города. Там их будут есть в квартирах, где много книг, журналов, мебели и людей. На деревьях осталось лишь несколько уродливых яблочек, которыми пренебрегли сборщики. Эти яблочки напоминают шишковатые суставы пальцев доктора Рифи. Но откусишь кусочек, и оказывается – они превосходны. В небольшой округлости на бочке яблока сосредоточена вся его сладость. Перебегаешь по мерзлой земле от дерева к дереву, собирая мелкие, корявые яблочки и наполняя ими карманы...»[3]

И просто, и ясно.

Это же родной Уокиган!

Там, в Уокигане, тоже все было так.

«А потом наступает день, когда ты слышишь, как всюду вокруг деревьев одно за другим падают яблоки. Сначала одно, потом где-то невдалеке другое, а потом сразу три, потом четыре, девять, двадцать, и наконец, яблоки начинают сыпаться как дождь, мягко стучат по влажной, темнеющей траве, точно конские копыта, и ты – последнее яблоко на яблоне, и ты ждешь, чтобы ветер медленно раскачал тебя и оторвал от опоры в небе, и падаешь все вниз, вниз…»[4]

Похоже, нет никакой разницы между брэдбериевским зеленым Гринтауном (Уокиганом), штат Иллинойс, и андерсоновским зеленым Клайдом (Уайнсбургом), штат Огайо. И прежде неизвестный Рэю писатель Шервуд Андерсон тоже, оказывается, не получил никакого образования, – бросил школу, чтобы содержать семью после смерти отца. Правда, отслужив на Кубе, осел в Чикаго (опять же – рядом, рядом!) и стал писать эссе и рассказы.

Книга «Уайнсбург, Огайо» высветила все, о чем раньше Рэй только догадывался.

Оказывается, литературным героям совсем не обязательно играть мускулами. Провинциальный быт может впечатлять читателей ничуть не меньше, чем ужасные космические авантюры.

Вот смуглая стеснительная девушка пришла на прием к доктору Рифи, потому что беременность ее испугала. Не страшные сказочные монстры с чердака ее испугали, а беременность!

А вот сынок уайнсбургского ювелира нагло разглагольствует в пивном баре о целомудрии и морали. Совсем туповатый сынок, а заслушаешься!

А вот Джордж Уиллард, репортер газеты «Уайнсбургский орел», совершает вечернюю прогулку по шоссе, чтобы зайти к старому чудаку Уингу Бидлбому. Ничем этот Джордж не примечателен, кроме своих рук, но… целую книгу можно было написать о руках Уинга Бидлбома. «Такая книга, при этом проникнутая сердечностью, подметила бы много неожиданно прекрасных свойств души в убогих людях. Справиться с подобной задачей мог бы только поэт. В Уайнсбурге руки Уинга Бидлбома привлекли к себе внимание благодаря своей подвижности. Ими Уинг Бидлбом собирал в день по сто сорок кварт земляники. Руки стали его отличительной чертой, принесли ему славу. Кроме того, они придавали загадочной, причудливой личности Уинга ореол еще большей загадочности и причудливости. Постепенно Уайнсбург стал гордиться руками Уинга Бидлбома точно так же, как гордился новым каменным домом банкира Уайта или Тони Типом, гнедым жеребцом Уэсли Мойера, победителем на осенних скачках (дистанция в две и пятнадцать сотых мили) в Кливленде...»[5]

Все эти детали переворачивали душу Рэя.

Он никогда не забывал места своего детства.

Бесконечные перечисления Шервуда Андерсона, такие простые, такие ясные и убедительные были полны странных загадок. Волнующих, волшебных загадок, хотя, что в них, собственно, волшебного? Но что-то подсказывало Рэю, что о подвижных руках Уинга Бидлбома или о сыне уайнсбургского ювелира писать, наверное, даже труднее, чем о звездных десантах или о выдуманных сказочных странах.

Вот молодой учитель Адольф Майерс засиживается с мальчиками на школьном крыльце. Мальчики посмеиваются, что-то сами рассказывают. Рука учителя ласково тянется то к одному, то к другому, он гладит их спутанные волосы, нежно касается их спин. Разве этого недостаточно, чтобы линчевать мечтателя?

А вот Элизабет Уиллард – мать Джорджа Уилларда, женщина высокого роста, худая, со следами оспы на лице; она равнодушно бродит по запущенным комнатам, поглядывая на выцветшие обои, на истрепанные ковры. Да, она всего лишь поглядывает на выцветшее обои и истрепанные ковры, но целая жизнь угадывается за ее взглядами.

А вот Уил Хендерсон, владелец и редактор «Уайнсбургского орла», приходит в салун Тома Уилли и просто заказывает смесь тернового джина с содовой.

А вот Уолш Уильямс, телеграфист (талия необъятная, шея тонкая, ноги слабые), рекламирует чудесное телеграфистское мастерство.

А Белла Карпентер (смуглая кожа, серые глаза, толстые губы) вслух жалеет только об одном: вот, к сожалению, не родилась она мужчиной, а то бы отдубасила сейчас любого.

А вот Том Фостер...

Ну, и так далее, и все такое прочее.

Книга Шервуда Андерсена была как озарение.

Ведь если люди полетят когда-нибудь на Марс или на Венеру, понял Рэй, если люди займутся со временем другими самыми необыкновенными вещами, то ведь это будут все те же Хендерсоны, Карпентеры, Уильямсы, Уилларды, Майерсы, Фостеры и Уинги Бидлбомы, – других на планете Земля попросту нет!

 

7

 

Конечно, Рэй изучал и статьи Л. Рона Хаббарда.

Он пытался понять, как все-таки нужно писать? Как этому научиться? Где черпать необычные идеи? Почему один писатель каким-то образом выходит на блистательные сюжеты о необыкновенной семейке Хогбенов, а другой с таким же успехом пишет просто о родном штате?

«Итак, вы хотите быть профессионалом.

Или, если вы уже профессионал, вы хотите зарабатывать больше денег.

Я часто слышу, – рассуждал Л. Рон Хаббард, – как джентльмены пера говорят о своей писательской деятельности как о некоей весьма “ненадежной” профессии. То есть, они опираются на предположение, что только боги случая отвечают за все, что может произойти с вашим доходом, вашим рабочим днем или удовольствием от работы.

Но критерий всегда один: вы – либо писатель, либо нет. Вы либо зарабатываете хорошие деньги, либо не зарабатываете.

Уверяю вас, что система коммерции, строившаяся веками, не прекратит свою деятельность только потому, что вам вдруг покажется, что доход ваш зависит только и исключительно от вашего воображения. И еще уверяю вас, что избитая фраза “эффективность экономики” применима к писательскому делу так же, как и к доставке свинины.

Вы – фабрика.

Фабрика рукописей.

И если вы возражаете против примененного мною слова «фабрика», то позвольте уверить вас, что это вовсе не клеймо, а просто удобное название, которое подразумевает не какого-то там несчастного бумагомараку, а подразумевает любого честно работающего писателя.

Да, мы все – фабрики, с шумными станками, с клубами едкого дыма из железных труб, с лязганьем тяжелых машин, уханьем паровых молотов. Мы производим рукописи, мы продаем свою достаточно долговечную продукцию, значит, мы заслуживаем уважения в нашем бизнесе. Наши имена – это то же самое, что бренды “Стандарт ойл” на канистре с бензином, “Форд” на автомобиле или “Браунинг” на пулемете. И так же, как все другие фабрики, мы можем закрываться, открываться, снижать и повышать уровень производства, изменять нашу продукцию. Мы можем работать на полную катушку, а можем в одночасье разориться. Мы можем бездельничать, а можем активно зарабатывать деньги. Вся разница только в том, что наше оборудование, наши инструменты – это наши мозг и пальцы. И значит, нам совершенно необходимо изучить, досконально изучить нас самих и нашу продукцию, – так же как любому другому производителю необходимо знать своих рабочих и свое оборудование.

К сожалению, писатели часто беспечно плывут по течению.

Это очень жаль, потому что экономическая теория, принимаемая людьми в небольших дозах, не столь уж сложна. Везде и всюду она имеет дело с ценой, со стоимостью, с предложением, спросом и трудом. Если вы собираетесь открыть мыловаренный завод, то, конечно, будете осмотрительны. Мыловаренный завод – это источник вашего будущего дохода, значит, вам придется принять на работу профессиональных экономистов. А вот если вы собираетесь писать повесть или рассказ, то десять против одного, что вы просто сядете за письменный стол, а все остальное пустите на самотек.

И это – напрасно!

Это совершенно напрасно!

Ваша писательская фабрика намного важнее мыловаренного завода, и если вы вдруг по глупости своей потеряете главное свое оборудование – мозг, руки, здоровье, то ничем другим не сможете его заменить, тогда как всякие новые вальцы, баки и котлы можно приобрести на промышленном рынке.

Открывая мыловаренный завод, вы первым делом научились бы искусству изготовления мыла. То же самое и в нашем писательском ремесле – вы сначала должны научиться писать. Вас интересует зарабатывание денег этим вашим ремеслом, так ведь? Нет смысла заявлять, что вы пишете только ради искусства. Рабочий, которому больше всего в жизни нравится делаемая им работа, все равно старается продать свои услуги или товары по самой лучшей цене. Это подтвердит вам любой экономист. Так что вам должен быть интересен исключительно чистый доход. А “чистый доход” – это приток удовлетворения от экономических благ, выраженный определенными суммами. Все равно, пишете ли вы статьи о вязании, детские сказки, остроумные рассказы или смешные заметки, вы обязаны использовать указанную систему.

Ну, а затем, вы рассылаете рукописи по издательствам.

Если количество написанного было значительным, а ассортимент – достаточно широким, наверное, вы продадите три или четыре работы. Таким образом, область того, что дальше следует писать, у вас сузится; скажем, останутся только два вида рынков, с которыми можно работать. Но, конечно, вы не забыли жанры, которые первоначально вас вдохновляли, и время от времени пишете нечто отвлеченное, и тоже рассылаете это, возможно, даже продаете, продолжая, независимо от этого, больше писать в жанрах, приносящих вам определенный доход.

Возьмем мою ситуацию для примера.

Я начал писать палп-рассказы так хорошо, как только умел, – сразу для всех журналов, которые появлялись в то время на прилавках. Я издал около полумиллиона слов, делая продажи вначале благодаря большому количеству написанного.

Но после того, как был продан примерно десяток рассказов, я заметил, что здесь что-то не так: я упорно работал, а деньги не так уж спешили в мой карман.

У меня инженерное образование. Я предпочитаю четкие, надежные уравнения любым догадкам и предположениям, поэтому я взял список (который и у вас должен быть): все написанные мною истории, жанр, количество слов, что куда было послано, проданы мои истории или нет.

Мой список оказался разнообразным. В него входили разнообразные рассказы о военной и гражданской авиации, вестерны, любовные истории, фантастика, детективы и приключения. При поверхностном рассмотрении список говорил о том, что приключенческий жанр, кажется, был моим лучшим выбором, но когда вы долгое время имеете дело с уравнениями, вы никогда не будете доверять им, пока не увидите конечного результата.

Я взял истории двух наиболее привлекательных для меня жанров, посчитал общее количество написанных слов и отметил количество слов проданных.

Вот пример:

Детективы................120 000 слов написано

....................................30 000 слов продано,

....................................итог – 25%.

Приключения.............200 000 слов написано

....................................36 000 слов продано,

.....................................итог – 18%.

Если верить приведенной таблице, приключения были моим как бы резервным вариантом. Но если внимательно проанализировать 18% против 25%, то можно понять, что я проделал огромную часть работы бесплатно. То есть, я получал 0.18 цента за одно слово приключенческого жанра и 0.25 цента – за детективный жанр.

Замечательная разница!

Отсюда разумное решение: писать детективы!

Из того же списка ясно следовало, что я не продал ни одного ковбойского рассказа, хотя (поскольку сам приехал с Запада) прекрасно знаю этот предмет.

С той поры я больше не пишу ковбойские рассказы.

А еще я понял, что рассказы о военной и гражданской авиации настолько на рынке мало ценятся, что их не стоило писать дальше. Правда, мне до сих пор это кажется странным, поскольку у меня есть лицензия пилота…»[6]

 

8

 

В 1941 году Рэй Брэдбери написал несколько рассказов в соавторстве с писателем Генри Хассе (HenryHasse). Они подружились на собраниях все той же Лиги фантастики. Технология совместной работы была проста: Рэй набрасывал черновик, а более опытный Хассе правил.

Для начала взяли рассказ «Маятник», опубликованный еще во втором выпуске журнала «FuturiaFantasia». Рэй расширил старый текст, а Хассе навел необходимую правку. Рукопись тотчас отослали Джулиусу Шварцу – литературному агенту, с которым Рэй познакомился на нью-йоркском конвенте; – в итоге, рассказ довольно скоро попал в палп-журнал «Супер научные истории» («SuperScienceStories»).

Казалось, дело начинает идти на лад.

Но жизнь всегда сложнее наших расчетов.

Мир кипел. Мир не давал возможности отвлечься от его проблем.

В январе французская эскадра разгромила тайский флот в морском сражении на траверзе острова Ко-Чанг в Сиамском заливе; тогда же Франклин Делано Рузвельт в третий раз стал Президентом США. Месяцем позже бомбардировщики люфтваффе за три ночных налета полностью уничтожили центр города Суонси в Уэльсе, там погибло более двухсот мирных жителей, многие получили ранения. Мир менялся. В марте Болгария присоединилась к Берлинскому пакту, а Конгресс США принял закон о ленд-лизе – помощи союзникам. Мир кипел, он уже не мог успокоиться. Присоединилась к Берлинскому пакту Югославия, но буквально через несколько дней в стране произошел государственный переворот, и на этот раз Югославия подписала договор о дружбе и ненападении с СССР…

Казалось, раскачивается фантастический маятник.

В рассказе Брэдбери и Хассе путешественники во времени действительно находят однажды странный прозрачный маятник, в котором заключены человеческий скелет и загадочная тетрадь с записями.

«Меня зовут Джон Лэйвиль, – говорится в записях. – Все знают меня как “Пленника Времени”. Туристы со всего мира приходят посмотреть на меня. Ученые изучают мой беспрерывно раскачивающийся маятник, но не могут остановить его и подарить мне свободу…»

Да, пущенный в ход маятник остановить трудно.

6 апреля 1941 года Германия начала боевые действия против Югославии и Греции.

Через четыре дня уже воюющая Югославия объявила войну хортистской Венгрии.

В мае, как бы подтверждая известный тезис о том, что история всегда была полна загадок и такой навсегда и останется, Рудольф Гесс, первый заместитель Гитлера по нацистской партии, тайно перелетел на истребителе в Шотландию; обстоятельства «миссии Гесса» до сих пор полностью не выяснены.

В мае в Датском проливе германский линкор «Бисмарк» потопил британский линейный крейсер «Худ». Из 1 417 матросов и офицеров с «Худа» спаслись только трое. Буквально через несколько дней «Бисмарк» был потоплен англичанами в Атлантике – в трехстах милях от берегов Франции. После этого Германия перешла к подводной войне, ее субмарины терроризировали все трансокеанские и морские линии.

А 22 июня произошло событие поистине историческое:

без какого-либо объявления войны германские войска пересекли границы СССР.

Маятник истории ускорил свой неуклонный ход.

25 июня Финляндия объявила войну СССР.

Вслед за нею объявили войну СССР Венгрия и Албания.

Европу покрыло дымом пожарищ, а маятник раскачивался и раскачивался.

Продавая газеты, Рэй прекрасно видел, что далеко не каждый его покупатель убежден в том, что Соединенным Штатам удастся отсидеться за океаном. Вот-вот должно было случиться нечто страшное.

И это страшное случилось.

7 декабря японская авиация разгромила морскую базу США – Перл-Харбор, расположенную на острове Оаху (Гавайи).

Америка, так долго и старательно уклонявшаяся от войны, вынуждена была ответить ударом на удар.

Сразу всё пошло в рост.

Стремительно возникали все новые и новые предприятия.

Понятно, что все они теперь работали на войну и только на войну.

Железные и автомобильные дороги с трудом справлялись с перевозками.

Маятник раскачивался и раскачивался. Уже через полтора года американские войска принимали участие в военных действиях на территории далеких – Италии, Туниса, Алжира, Марокко, Нидерландов, Бельгии и Люксембурга, и Юго-Восточной Азии. Даже Скип, старший брат Рэя, вдруг решился повоевать за демократию, но Скипа, к счастью, забраковали, – на первых порах не сильно нужен был армии США солдат с порванной в детстве барабанной перепонкой…

 

6

 

Маятник раскачивался.

Япония объявила войну Великобритании.

Англичане объявили войну Румынии и Венгрии.

В течение нескольких дней войну Японии объявили США, Великобритания, Канада, Коста-Рика, Доминиканская республика, Гватемала, Гаити, Сальвадор, Панама, Голландская Ост-Индия, Южно-Африканский Союз, Австралия, Свободная Франция. В ответ японцы потопили британские линкоры «Принц Уэльский» и «Рипвас», а Германия официально объявила войну США.

Вступила в войну с США, по крайней мере, объявила о таком намерении даже крошечная далекая Албания, вызвав этим анекдотический переполох в Пентагоне, поскольку там не оказалось подробных карт этой страны…

 

9

 

Но анекдоты быстро забывались, а война действительно охватила весь мир.

Рэю как раз исполнился двадцать один год. Он не скрывал своего патриотизма, но и не выпячивал его. Очкастый, неловкий, слишком впечатлительный, часто слезливый и в то же время склонный, как считали некоторые, чуть ли к шутовству, он отвлекался от мрачных мыслей работая над новыми рассказами.

Он писал теперь, так сказать, в военном темпе:

в понедельник – черновик,

во вторник – второй черновик,

к воскресенью – готовый беловой текст.

Система вроде бы заработала: Джулиус Шварц, поверивший в Рэя, продал пару его рассказов в палп-журнал «Капитан Будущего» («CaptainFuture»). Правда, эти рассказы тоже были написаны в соавторстве с Генри Хассе.

«Я открыл, что соавторы, как костыли, поддерживают друг друга».

Хассе юмора не принял и страшно обиделся на своего соавтора. Он считал себя вовсе не костылем соавтора, а скорее, основным автором. Честно говоря, Рэя эта ссора не сильно расстроила, потому что как раз в то время у него появился новый литературный наставник.

Точнее, наставница, – Ли Дуглас Брэкетт (1915-1978).

Первым с рассказами Ли познакомился Генри Каттнер.

Он же ввел ее в круг своих литературных друзей – Роберта Хайнлайна, Джека Уильямсона, Эмонда Гамильтона. Печататься она начала самостоятельно еще в 1939 году все у того же Джона Кэмпбелла-младшего в журнале «Поразительное» («Astounding»). Ли Брэкетт была старше Рэя на пять лет. Резкая на язык, спортивная, всегда загорелая, с короткой стрижкой, она в любой компании привлекала внимание, но одновременно ходили слухи, что мужчинами «эта Ли» не сильно интересуется.

Впрочем, через пару лет эти слухи увяли: Ли Брэкетт замуж за Эдмонда Гамильтона.

В паре с Ли Брэкетт Рэй Брэдбери смотрелся странно – длинный, очкастый, витиевато выражающийся. Но они подружились и на собраниях Лиги Фантастов постоянно появлялись вместе. Уэллер в своих «Хрониках» писал, что (по словам самого Рэя) Ли якобы не раз намекала на то, не переместиться ли им, наконец, на заднее сиденье машины?

Но Брэдбери предпочел сохранить дружбу.

В дружбе тогда он нуждался больше, чем в сексе.

«В субботу вечером и в воскресенье я устраивал себе выходные и отправлялся в Санта-Монику на пляж Масл-Бич. Там я наблюдал, как Ли Брэккет играет в волейбол со своими приятелями-мачо, читал ее новейший шедевр, пока она рвала на клочки мой негодный продукт или превозносила его до небес…»

Ли не просто читала рукописи Рэя, – она их тщательно правила и подсказывала много дельного. И постоянно знакомила с новыми книгами, с новыми авторами. С ее подачи Рэй впервые прочел и полюбил Раймонда Чандлера (1888-1959) и Дэшила Хэммета (1894-1961)…

 

10

 

Отец Рэя получил место электромонтера в лос-анджелесской береговой общине, носившей гордое имя Венис (Venice) – Венеция.

Вся семья перебралось на океанский берег, но Рэй каждый день продолжал ездить на любимый перекресток улиц Олимпик и Нортон. Калифорнийская Венеция ему, кстати, нравилась, хотя каналы это Венеции давно забило мусором, дома обветшали. Зато у братьев Брэдбери была теперь своя спальня, и там стояли настоящие кровати вместо диванчиков.

На одном из собраний Лиги Рэй подружился с новичком по имени Грант Бич.

Новичок не был писателем, но, как все американцы, был убежден, что любому ремеслу можно при желании выучиться. Отец Гранта умер, он жил с матерью в невеселой атмосфере пустого дома. Чтобы как-то отвлечь друга от грустных размышлений, Рэй записал Гранта и его мать в студию керамики, и они стали вместе ходить на занятия. И неожиданно выяснилось, что Гранту нравится работа с глиной. Больше того, у него хорошо получалось. Он страшно увлекся новым делом и даже упросил Рэя помочь ему переоборудовать гараж в студию.

Теперь Рэй часто проводил вечера у друга.

Мать Гранта владела многоквартирным домом по соседству, – там жили испанцы, которых всегда было много на калифорнийском побережье.

Исключительная память помогла Рэю через много лет восстановить многие детали, вспомнить чуть ли не каждого жильца миссис Бич.

«Вскоре после того, как мистер Рамирес поселился в пансионате, он купил для своей комнатушки радиоприемник; придя с работы, он с неподдельным удовольствием включал его на полную мощность. Кроме того, он купил часы на руку, которые тоже носил с удовольствием. Вечерами он часто гулял по примолкшим улицам, разглядывал в витринах красивые рубашки и некоторые из них покупал, любовался брошками, и некоторые тоже покупал своим немногочисленным приятельницам. Одно время он по пять раз в неделю ходил в кино. Еще он катался на трамвае, иногда целую ночь напролет, вдыхая электричество, скользя черными глазами по объявлениям, чувствуя, как вращаются колеса под ним, глядя, как проплывают мимо маленькие спящие дома и большие отели. Кроме того, он ходил в роскошные рестораны, где всегда заказывал себе обед из многих блюд, а также посещал оперу и театр. Он даже приобрел автомобиль, но потом забыл про взносы, и однажды сердитый агент из магазина увел его машину со стоянки перед пансионатом…»[7]

 

11

 

Именно в гараже Гранта Бича, переоборудованном под мастерскую, Рэй написал «Озеро» («TheLake») – рассказ, в котором он вдруг снова вернулся в детство.

Многие годы он носил в памяти историю о том, как однажды двенадцатилетняя золотоволосая (Р.э Брэдбери нравился цвет золота) девочка утонула в озере Мичиган, и тело ее так и не нашли. Прошло время. Мальчик, который хорошо знал несчастную, вырос и женился. И вот в один прекрасный день, когда он гулял по берегу, золотоволосая девочка сама вышла ему навстречу…

Рэй нервничал, работая над «Озером».

Он чувствовал, что на этот раз у него получается.

Он еще не знал, что открыл новый жанр – автобиографическую фэнтези.

Он так растрогался от собственной истории, что даже расплакался под конец. Вот, кажется, он выходит на дорогу, в конце которой его непременно ждет успех, думал он, но в июле пришла повестка на прохождение медицинской комиссии.

Рэй совершенно не собирался воевать, он даже не понимал, кому это нужно.

Когда дело дошло до окулиста (со зрением у Рэя всегда были сложности), доктор прикрыл ему один глаз и приказал, указывая на стену: «Читай таблицу».

От волнения Рэй переспросил: «Какую таблицу?»

И беспомощно добавил: «Я не вижу никакой таблицы».

Так призывник Рэй Брэдбери был признан негодным к военной службе.

В общем, ничего особенного, можно сказать, парню повезло. Но военный моряк Роберт Хайнлайн, узнав подробности этой истории, пришел в ярость. Он всегда недолюбливал настырного и сентиментального парня, и теперь решил, что Брэдбери еще и трус. Сам Хайнлайн в годы войны, так же как Айзек Азимов и Л. Спрэг де Камп работал в научно-исследовательской лаборатории ВМФ в Филадельфии. Там разрабатывались новые методы борьбы с обледенением самолетов на больших высотах, аппаратура для слепой посадки и компенсирующие гермокостюмы.

«Ты трус! – написал он Рэю Брэдбери. – Не можешь служить, запишись в волонтеры!» И перестал подавать Рэю руку.

 

12

 

Под такое настроение Рэй написал рассказ «Ветер» («TheWind»).

Слушая тоскливое завывание ветра, герой рассказа начинает подозревать, что ночной невидимый ветер хочет его убить. Такие тоскливые завывания Рэй много раз слышал в детстве, он боялся их, они нервировали его.

Отвязаться от воспоминаний можно – описав пугающее тебя событие.

Просто удивительно, вспоминал Брэдбери, насколько они взяты из жизни, все эти мои даже самые «необычные» рассказы.

«“Ночной поезд на Вавилон” – совершенно правдивая история, – писал Брэдбери в кратком послесловии к сборнику «Вождение вслепую». – Вот так же, как в этом рассказе, несколько лет назад меня пытались вышвырнуть из вагона, когда я пытался разоблачить одного поездного шулера…»

«Рассказ “Старый пес, лежащий в пыли” – точное до мельчайших деталей повествование о том, как я двадцатилетним парнем приехал в один приграничный мексиканский городок и попал на цирковое представление…»

«К рассказу “Все мы одинаковы” меня подтолкнул случай в книжном магазине “Эйкерс оф Букс” в маленьком городке Лонг-Бич. Однажды вечером я бродил там вдоль тускло освещенных стеллажей и вдруг обнаружил стопку датированных 1905 годом школьных вестников, со страниц которых (уму непостижимо) смотрели на меня растиражированные лица моих однокашников выпуска 1938 года…»

«Рассказ “Шкура неубитого льва” – еще одна вариация на темы непредсказуемой весьма причудливой реальности. Во время Второй мировой войны студия “Метро-Голдвин-Майер” в Лос-Анджелесе была замаскирована под здание авиационной компании “Хьюз Эйркрафт”, а компания “Хьюз Эйркрафт”, в свою очередь, скрывалась под вывеской “МГМ”. Ну не чудеса ли?..»[8]

Впрочем, жизнь подкидывала не только веселые истории.

В новогоднюю ночь с 1943 на 1944 год Рэй гулял по площади Першинга в Лос-Анджелесе. Группа полицейских остановила какого-то подозрительного молодого человека и Рэй, конечно, вмешался и полез к полицейским с неуместными, на их взгляд, вопросами. У Рэя потребовали документы, и, прежде всего призывную повестку, – их при нем не оказалось. В итоге Рэя доставили в полицейское отделение.

Там, сняв отпечатки пальцев, и узнав, что Брэдбери не может заплатить необходимый залог, а у его родственников на это тоже нет денег, Рэя отправили в камеру, где он увидел сцены, глубоко потрясшие его. Впоследствии он подробно пересказал Сэму Уэллеру все случившееся с ним в тот день.[9]

В большой грязной камере находилось не менее ста человек. Конечно, не самых трезвых, не самых чистых. Выбрав трехъярусную койку, Рэй взобрался на самый верх. Но потом пришлось выйти в туалет, и когда Рэй вернулся, его место уже занял черный верзила.

«Вы заняли мою койку, сэр».

«Твою? Это где-то здесь написано?»

«Нет, сэр. Это нигде здесь не написано».

«А может твое имя указано на этой кружке?»

«Нет, сэр. И на кружке нет ничего такого».

«Значит, получается, что ты лжешь?»

«Да, так получается, сэр».

Но самое худшее началось позже.

В камере оказался человек с похожим именем. Что-то вроде – Рэй Брэдли, грязный и низкий тип. Когда этого Брэдли громко призывали заняться некими грязными делишками под чьим-нибудь таким же грязным одеялом, Рэй Брэдбери дрожал от ужаса и отвращения. А ведь была всего лишь пятница. И, конечно, она тянулась бесконечно. И еще дольше тянулась суббота. Правда, в воскресенье полицейское отделение посетил благотворительный церковный хор. На вопрос: «Какую музыку вы хотите услышать?» Брэдбери ответил: «Когда святые маршируют».

Вот этот гимн и был исполнен под косые взгляды сокамерников.

 

13

 

В начале сороковых Рэй Брэдбери печатался везде, где мог.

Он писал даже в низкопробную «Библиотеку десятицентовых детективов».

Весь мир казался ему сценой. Он не просто писал, он проигрывал про себя все приходящие в голову сюжеты. При этом смеялся иногда громче, чем надо, и плакал чаще, чем следовало. И хотя в мае 1944 года в журнале «Странные истории» («WeirdFales») был напечатан очень даже неплохой его рассказ «Озеро», Брэдбери всегда крайне неохотно вспоминал об этом этапе своей жизни. Он понимал, что большинство написанных им в то время рассказов – пустышки. Правда, за них платили – долларами. И вполне понятное честолюбие несколько утолялось.

Но сколько можно жить палп-литературой?

Пора издавать серьезную книгу! Рэй даже имя себе начал подыскивать, – литературное, чтобы сразу запоминалось. Скажем, Рэй Брэдбери. Или чуть строже – Дуглас Брэдбери. Или совсем строго – Р. Д. Брэдбери. К счастью, издатель Август Дерлет, с которым Рэй начал переговоры о возможной книге рассказов, забраковал все эти имена.

«Тебя уже знают как Рэя Брэдбери, вот им и оставайся».

Странное время, тревожное время. Не только для Рэя, но и для его друзей.

Мир охвачен войной, люди гибнут, страдают. Грант Бич постоянно посещает психиатра, каждый сеанс стоит двадцать долларов. От помощи друга он отказывается: «Ну, подумай сам, сколько ты там зарабатываешь продажей газет?»

Однажды у психиатра побывал и Рэй.

Врач спросил, а чего, собственно, он ждет от своего визита?

«Хочу понять, – ответил Рэй, – как стать величайшим писателем!»

Психиатр насторожился: «Но вы ведь не хотите этого вот так сразу, да?»

И глядя в глаза Рэю, терпеливо посоветовал: «Изучайте биографии, напечатанные в Британской энциклопедии. Вот самый простой путь. Внимательно изучайте биографии разных великих людей, и постепенно вам станет ясно, что путь к славе всегда непрост. Конечно, одни иногда сразу становятся знаменитыми, буквально в одно мгновение, но большинство идет к успеху долгие десятилетия».

Даже Грант Бич почувствовал состояние друга.

«Рэй, решайся. Пошли свои рассказы в серьезный журнал».

И сразу предупредил возможные возражения: «Я же вижу, ты боишься. А бояться не надо. Это неправильно. Ты посмотри на меня. Я ведь долго не понимал, что могу работать с глиной, и боялся, но ты мне посоветовал – и я решился. Моя керамика теперь неплохо продается, я выставляюсь в галереях Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Так что, пора и тебе решиться».

Конечно, Рэй понимал, что сделать имя и получить хорошие деньги можно только в серьезных журналах; прозвище «палп-поэт» звучало иронично. К тому же, отношение к бренду sci-fi среди «серьезных» читателей того времени было в лучшем случае снисходительное, поскольку sci-fi  полностью вмещалась в рамки «палп-литературы».

Но отправлять рукописи в «серьезные» журналы…

К такому шагу Брэдбери был еще не готов.

 

14

 

В 1946 году была напечатана небольшая фантастическая повесть Рэя Брэдбери – «Лорелея красной мглы» («LoreleioftheRedMist»), написанная им совместно с Ли Брэкетт.

«Знойное венерианское небо проплывало мимо рваными темно-синими клочьями. Венера считалась пограничной планетой и в значительной мере представляла собой одну большую загадку: не для венериан, конечно – но те землянам никаких карт своей планеты не выдавали. Хью понимал, что приблизился на опасно близкое расстояние к Горам Белого Облака. Хребет планеты, вздымавшийся высоко в стратосферу, являлся настоящей магнитной ловушкой, и одному Богу известно, что находилось по ту сторону. А возможно, и Бог-то толком не знал…»

Никаких особенных открытий в повести не было, но читалась она легко.

К великому сожалению Рэя, свою любимую соавторшу он скоро потерял: она вышла замуж за Эдмонда Гамильтона – признанного отца космической оперы.

В эссе «Эдмонд Гамильтон, каким я его знал» («Edmond Hamilton: As I Knew Him»)[10] писатель Джек Уильямсон (1908-2006) вспоминал:

«Ли и Эдмонд познакомились в 1940 году. Мы тогда находились в Лос-Анджелесе вместе с Джулиусом Шварцем, литературным агентом Эда. Ли начинала как автор искусного яркого фэнтези и крутых детективов. Во время войны она написала несколько замечательных сценариев, в том числе один в соавторстве с Уильямом Фолкнером – «Большой сон» («The Big Sleep»), по роману Раймонда Чандлера. Когда я расспрашивал Ли Брэкетт о Фолкнере, она, улыбаясь, называла его крайне любезным джентльменом с Юга, который постоянно был озабочен тем, как бы вернуться на берега родной Миссисипи и получать по 500 долларов в неделю…»

А писатель Майкл Муркок, друживший с Ли Брэкетт, рассказывал:

«Как большинство ее собственных героев, Ли любила жить не по правилам. Она писала разные вещи, но не уставала повторять, что ее первой любовью была и остается научная фантастика. Повторяла нарочито вызывающе, хотя платили за работы в этом жанре куда меньше, чем за прочие публикации в палп-журналах. Меньше даже, чем за другие разновидности фантастики, скажем, мистической или приключенческой. Если бы Ли писала о трущобах Лос-Анджелеса, а не о закоулках космических далей, она, наверное, зарабатывала бы гораздо больше, но что-то заставляло ее постоянно выбирать такой менее прибыльный жанр».

Свидетелями на свадьбе Эдмонда Гамильтона и Ли Брэкетт были Кэтрин Мур и Генри Каттнер, а также молодой друг новоиспеченной четы – Рэй Брэдбери.

После свадьбы молодожены переселились на принадлежавшую Гамильтону ферму в маленьком городке Кинсмен, штат Огайо. Там жили. Там работали. Там достигли того, чего достигли.

Ли Брэкетт:

фантастические повести и рассказы,

различные детективы,

сценарии фильмов «Большой сон», «Рио Браво», «Долгое прощание», «Звездные войны. Эпизод V. Империя наносит ответный удар»…

Эдмонд Гамильтон:

циклы рассказов – «Межзвездный патруль» («InterstellarPatrol»), «Доктор Дейл» («DoctorDale»), «Звездный волк» («Starwolf»),

романы – «Всадники времени» («TheTimeRaider»), «Озеро Жизни» («TheLakeofLife»), «Город на краю света» («TheCityatWorld’sEnd»), «Разрушитель Солнц» («The Sun Smasher»), «Арфисты Титана»(«TheHarpersofTitan»),

и, конечно, совсем уж безусловная классика – «Звездные короли» (The Star Kings) и повесть «Сокровище Громовой Луны» («TreasureonThunderMoon»)…

«Я до сих пор считаю, – писал Эдмонд Гамильтон в 1977 году, ­– что мое решение зарабатывать на жизнь писанием научной фантастики было чистейшей воды безумием, но… мне это удалось! Как ни странно, но мне это удалось! В итоге такая вот необычная профессия все-таки принесла мне огромное богатство – я, конечно, имею в виду не количество заработанных денег, а число приобретенных мною друзей и всяческих немыслимых реализованных грез…»

И далее:

«Я всегда был против любых попыток наложить на научную фантастику догматические цепи. Этот жанр может многое, и удача там порой ждет тебя на самом невероятном направлении. Конечно, в наши днем научная фантастика далеко отошла от своего раннего статуса – литературы всяческих предсказаний, и вплотную приблизилась к глубокой психологической прозе. Странно, что так мало писателей-фантастов сегодня проявляет интерес к перспективам космической экспансии, – ведь освоение космоса давно стало повседневной реальностью, и все это произошло на наших глазах…»

 

15

 

Победа союзников во Второй мировой войне вывела США в мировые лидеры.

Теперь, кроме СССР, никто уже не оспаривал мощного политического и экономического влияния Америки. Поставляя в Европу оружие и продовольствие, США поддерживали и развивали, прежде всего, свою собственную промышленность, свое собственное сельское производство. А, получив атомную бомбу, правительство тут же решило использовать ее для демонстрации своей сразу неимоверно возросшей силы. Дело дошло до того, что в конце 1945 года президент США Гарри Трумэн (1884-1972) прямо заявил: «Хотим мы того или не хотим, но мы должны, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром».

«В Америке крайние круги одержали верх, – вспоминал советский писатель Илья Эренбург[11]. –Я слышал новые слова: “план Маршалла”, “доктрина Трумэна”, “превентивная война”. Это было неправдоподобно и страшно: ведь не прошло и трех лет со дня общей победы, люди еще хорошо помнили огонь минометов, бомбежки, прожитые вместе жестокие годы. Я слушал по радио псевдоученые разговоры о необходимости “отстоять западную культуру от советской экспансии”. “Холодная война” перешла из газетных статей не только в государственные договоры, но и в повседневный быт. В 1949 году родился Атлантический пакт. Раскол Германии принял государственные формы. В Бонне была провозглашена Федеральная Республика, а полгода спустя, образовалась другая, восточная, Германская Демократическая Республика. Китайская Народная Республика родилась в 1949 году, в том же году Голландия была вынуждена признать независимость Индонезии…»

 

16

 

Ожидание скорой и всеобщей катастрофы, вообще свойственное Рэю Брэдбери, заставляло его пессимистически оценивать ход событий. Когда издатель Август Дерлет попросил у него рассказ для очередной антологии фантастики, Брэдбери просто послал ему давний рассказ «Детский сад ужаса» («AChildsGardenofTerror»). Рассказ этот вполне отвечал настроениям Брэдбери (и не только) тех лет, но издателю даже название рассказа не понравилось…

Видя, как нервничает Рэй, Грант Бич предложил ему поехать в Мексику.

Всего лишь отдохнуть, развеяться, забыть о всех переживаниях и неприятностях.

«Нет денег, ну и что? Много ли нам надо? – настаивал на поездке Грант Бич. – Не теряй времени, Рэй. У тебя в закромах тоже много чего найдется. Пошли пару своих новых рассказов в какой-нибудь «серьезный» журнал. Плевать, пробьешься ты в майнстрим или нет, главное – попробуй!»

И Брэдбери решился и отправил Джулиусу Шварцу рассказ «Возвращение» («Homecoming») – романтическую историю семьи монстров, наконец, встретившихся друг с другом после долгой разлуки.

В этой истории Рэй собрал всех своих любимцев: и дядюшку Эйнара, и дядюшку Фрая с кузеном Уильямом, и Фрульду с Хельгаром и тетей Морганой, и кузена Вивьена и дядюшку Иоганна.

Не каттнеровская семейка, конечно, и все же…

«Они летят по воздуху, крадутся по земле, пробираются под землей, меняя по пути свое обличье. Вот кто-то, обернувшись волком, уходит от водопада по отмели черной реки, в неровном свете звезд серебрится его шерсть. Коричневый дубовый лист плавно парит в ночном небе. Бесшумно промелькнула черная летучая мышь. Я вижу, вижу, как они пробираются сквозь густой подлесок, скользят между верхушками деревьев…»

Не ставя в известность своего литературного агента (наверное, все же испытывал некоторую неловкость), Рэй еще три рассказа послал в «глянцевые» журналы – в «Мадемуазель» («Mademoiselle»), в «Шарм» («Charm») и в «Ожерелье» («Сolliers»).

Не веря в успех, он укрылся под псевдонимом Вильям Элиот.

Но события разворачивались самым невероятным образом. С разницей всего в несколько дней Рэй получил три чека: на двести долларов, на триста и на пятьсот; правда, на имя Вильяма Элиота.

В панической спешке Брэдбери отправил ответы на все три адреса – просил как можно быстрее переписать чеки на свое настоящее имя. Он ведь, собственно, брал псевдоним только потому, что боялся, как бы редакторы всех этих трех «серьезных» приличных журналов не увидели его имя на обложке тех же «Таинственных историй» и не подумали: черт, ну какой же это писатель? Печатается в жалких палп-журналах и живет в Венисе, штат Калифорния…

«Чеки прибыли, я сразу сделался богачом, – позже вспоминал Рэй Брэдбери. – Тысяча долларов в банке тогда – это было, как десять тысяч нынче. Мать вскрикнула. Брат фыркнул. У сдержанного отца, когда он меня разглядывал за завтраком, светился в глазах какой-то непривычный огонек. Может, подумал он, все-таки из бестолкового ребенка выйдет толк?..»

 

17

 

Теперь Грант категорически настаивал на поездке в Мексику.

Проблема транспорта решилась просто: у Гранта был старенький «форд V8».

Но целый день дышать сухой дорожной пылью? Рэй не любил автомобили, он их боялся. Да еще ночевать в дешевых мотелях под чужими простынями! Рэй привык к нормальной постели, к вкусным гамбургерам, к томатным супам, к домашним мясным тефтелям, к чудесным маминым клубничным пирогам! Ему двадцать пять. Он – человек традиций.

И все же в ноябре Рэй погрузил тяжелую сумку и пишущую машинку в «форд» Гранта Бича. Не желая быть просто пассажиром, он взял на себя роль штурмана – находил на карте нужные остановки и повороты, высчитывал расстояния. К его удивлению дорожные мотели оказались вполне приемлемыми. И питаться можно было без особого отвращения. Но вот друг друга друзья скоро начали раздражать. Грант часами сидел за рулем, а Рэй заменить его не мог, да и штурман из него не вышел. К тому же его все время мучил страшный вопрос: ну зачем они поехали в такую страну, где люди постоянно голодают? Зачем они поехали туда, где сам твой сытый вид будет вызывать у окружающих откровенную ненависть?

Больше всего пугало Рэя отношение мексиканцев к смерти.

Раньше ему в голову не приходило, что к смерти можно относиться как к обыденности. А в Мексике они на каждом шагу видели похоронные процессии. «В Симапане, Таско, Куэрнаваке нам за каждым углом встречались похороны, – вспоминал Брэдбери. – По большей части я видел маленькие, покрытые серебристой фольгой гробики; отцы, балансируя грузом на голове, несли на погост своих любимых, только что умерших малюток. Днем еще ничего – я это кое-как переживал, но ночи были ужасны. Перед закрытыми глазами так и тянулись погребальные процессии, я ненавидел нищету, ненавидел власти, которым нет до нее дела (как прежде, так и сейчас), ненавидел детские похороны».

Глядя на мрачных удрученных людей, Рэй часто не мог сдержать слез.

Это раздражало Гранта. Все, что издали из прекрасного Лос-Анджелеса казалось милыми пустяками, в Мексике начало обретать какой-то особенный мрачный смысл. К тому же приближалось празднование мексиканского Дня Смерти. Кругом искусственные яркие цветы, пышные надгробия, неподвижные страшные маски, все ужасно много пьют, мрачно смеются, мрачно танцуют. Рэй не понимал, не хотел понимать суровых чудес этого странного, отталкивающего мира.

В Мехико-сити путешественники остановились в домике Анни Энтони (AnneAnthony), – близкой подруги тети Невы.

В семье Брэдбери-Мобергов личная жизнь и сексуальные пристрастия каждого никогда не обсуждались; каждому своё. О существовании Анни Энтони тоже предпочитали молчать. Она была профессиональным фотографом, работала на редакцию журнала «Национальная география» («NationalGeographic»); близкие отношения тети Невы с Анни начались еще в 1945 году, когда, видимо, Нева впервые проявила интерес к нетрадиционному сексу…

В особнячке на улице Лерма, дом 76, в Мехико, за завтраком напротив Рэя Брэдбери оказался писатель Джон Стейнбек. Почему-то при нем находилась собака, большая овчарка – один глаз карий, другой голубой.

«К завтраку, – вспоминал позже Брэдбери, – Стейнбек успел уже набраться. Он жил наверху и пользовался одной ванной комнатой с Анни Энтони, державшей там свое фотографическое оборудование. “Мне известно, что вы тут затеяли, – косился Стейнбек на Анни Энтони, алкоголь давал себя знать. – Я знаю, что прошлой ночью вы забрались ко мне в спальню, сфотографировали меня с подружкой, а теперь собираетесь меня шантажировать!”»

Рэй был счастлив! Он сидел за столом с настоящим писателем.

Puta chinigada cabron! Это настоящий, всеми признанный писатель!

Это вам не на мексиканских покойников смотреть! Это не какой-нибудь там опытный палп-поэт или палп-труженник, а серьезный писатель, достигший настоящего успеха. При этом Стейнбеку даже не понадобилось оканчивать университет; он, конечно, в университете учился (Стэнфорд), но бросил. Жил в Нью-Йорке, перебивался там случайными заработками. Рукописи одна за другой возвращалась из редакций, но Стейнбек упорно продолжал писать. Наконец, роман «Тортилья-Флэт» принес ему славу…

 

18

 

«Кроме встречи со Стейнбеком, – вспоминал Брэдбери, – была у меня еще одна короткая захватывающая встреча. В ночь на День мертвецов я нанял долбленое каноэ до острова Ханитсио. Было туманно, и мы с Грантом кутались в шерстяные одеяла. Добравшись в каноэ до острова вместе с одной французской дамой и ее дочерью, мы провели ночь на мрачном кладбище. Там при свете тусклых свечей сидели на могилах две или три сотни мексиканских матерей и плели свои цветочные гирлянды; тут же их живые дети играли, а мужья пили, пели и играли на гитарах у кладбищенских стен. Все было очень красиво и трогательно.

За эту долгую ночь у меня завязалась дружба с упомянутой француженкой и ее дочерью. Она была замечательная собеседница, знала все о церемонии, которую мы наблюдали, много рассказывала нам о Париже и Франции.

На рассвете мы вернулись в Пацкуаро и проспали там до полудня.

В полдень я один отправился пешком в город, чтобы купить безделушек. На одном из перекрестков рядом со мной внезапно затормозил большой лимузин. Из окошка выглянула женщина и окликнула меня. Я поспешил пожать протянутую руку.

“Помните меня?” – спросила она.

“Как не помнить? – рассмеялся я. – Я целую ночь провел с вами на кладбище!”

“Ну, тогда вот вам моя карточка. Я – жена французского посла в Мексике. Будете в Париже – звоните!”

И лимузин укатил в сторону Мехико.

В тот же год я посетил ее во французском посольстве в Пасадене и с тех пор сорок шесть лет подряд отправлял ей письма на Хэллоуин.

Во второй раз мы встретились с нею в сентябре 1953 года, когда с женой и детьми мы, по пути к написанию сценария «Моби Дика», заехали в Париж. Нашей третьей дочери мы дали второе имя Франсьон как раз в честь этой самой жены французского посла в Мексике. Дружбе с нею, с чудесной мадам Мана Гарро-Домбаль, посвящена моя повесть “Канун Всех Святых”. Более чем достойная компенсация за тот мой поход по знойной пыльной дороге в Пацкуаро в начале ноября 1945 года…»

 

19

 

В посвящении к повести «Канун всех святых» («The Halloween Tree») значилось:

«С любовью мадам Мана Гарро-Домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад в полночь на кладбище острова Жаницио, того, что на острове Рацкуаро, в Мексике, и которую я вспоминаю каждый год в День Мертвых».

Стиль этой книги мягок и сумрачен.

 

«Канун всех святых.

Тише-тише!.. Тихо, неслышно. Скользите, крадитесь.

А зачем? Почему? Чего ради? Как! Когда? Кто! Где началось, откуда все пошло?

– Так вы не знаете? А? – спрашивает Череп-Да-Кости Смерч, восставая из кучи сухой листвы под Праздничным деревом. – Значит, вы совсем ничего не знаете?

– Ну-у… – отвечает Том-Скелет, - это… не-а…

Было ли это в Древнем Египте, четыре тысячи лет назад, в годовщину великой гибели солнца?

Или – еще за миллион лет до того, у горящего в ночи костра пещерного человека?

Или – в Британии друидов, под ссссссвистящщщщие взмахи косы Самайна?

Или – в колдовской стае, мчась под средневековой Европой – рой за роем, ведьмы, колдуны, колдуньи, дьявольские отродья, нечистая сила?

Или – высоко в небе над спящим Парижем, где диковинные твари превращались в камень и оседали горгульями и химерами на соборе Парижской Богоматери?

Или – в Мексике, на светящихся тысячами свечей кладбищах, полных народу и крохотных сахарных человечков в El Dia Los Muertos – День Мертвых?

А может, где-то еще?

Тысячи огненных тыквенных улыбок и вдвое больше тысяч только что прорезанных глаз – они горят, подмигивают, моргают, когда сам Смерч ведет за собой восьмерку охотников за сластями – нет, вообще-то их девять, только куда девался Пифкин? – ведет их за собой то в вихре взметенной листвы, то в полете за воздушным змеем, выше в небо, на ведьмином помеле – чтобы выведать и поведать тайну Праздничного дерева, тайну Кануна Дня Всех святых.

И они ее узнают.

– Ну-с, – скажет Смерч в конце странствий, – что это было? Сласти или страсти-мордасти?

– Все вместе! – решили мальчишки.

Сами увидите».

 

В Мексике, на светящихся тысячами свечей кладбищах…

Было что вспоминать. Было что пробуждать в своей памяти.

Кстати, это именно мадам Мана Гарро-Домбаль посоветовала Гранту и Рэю посетить мумии селения Гуаножнато (Guanojnato). По своей воле Рэй в местечко с таким ужасным названием ни за что не поехал бы, само слово «мумия» обдавало его холодом, но Гранту не терпелось.

Узкие булыжные улочки, здания колониального стиля.

Мрачные, иссушенные голодом и зноем люди. Заунывная музыка.

На местном кладбище друзей провели в пыльное сумеречное подземелье.

Вдоль каменных стен одно к другому стояли, именно стояли, человеческие мумифицированные тела. Мрачного хозяина кладбища нисколько не смущали какие-то там этические проблемы, он просто брал деньги за показ тех, кто еще совсем недавно находился среди таких же живых, как он сам. Родственники покойных не смогли оплатить похороны, что ж, пусть теперь пеняют на себя, пусть долг их отрабатывают покойники. Очередного усопшего должника хозяин не предавал земле, а аккуратно приставлял к каменной стене, – в сухом подземелье трупы быстро превращались в мумии…

 

20

 

В Гвадалахаре Рэй получил письмо из дома: редактор издательства «Саймон и Шустер» («SimonandSchuster») был восхищен увиденными им в журналах рассказами «Мальчик-невидимка» и «Чудотворец», напечатанными Рэем под псевдонимом. Может, у вас, мистер Элиот, спрашивал редактор, имеется замысел романа, близкого по духу этим рассказам?

Такого замысла у Рэя не было, но были другие рассказы.

Успехи так радовали Рэя, что у Гранта Бича портилось настроение.

«Я ликовал от того, что мои рассказы, наконец, напечатаны, – вспоминал позже Брэдбери, – а Грант считал, что я просто заношусь и специально хвастаюсь, чтобы только мучить его».

В литературе о Брэдбери время от времени мелькали намеки на некий его интерес к нетрадиционному сексу. «Но я говорил с Филом Никколзом[12], – писал автору этой книги Павел Губарев, создатель одного из лучших русских сайтов, посвященных писателю. – Если бы у Брэдбери действительно были подобные контакты, хотя бы кратковременные, он наверняка рассказал бы об этом Сэму Уэллеру, поскольку честно выкладывал перед ним многие интимные подробности своей жизни (скажем, об изменах жене, и даже о том, как лишился девственности с проституткой). Ну, а вполне доброжелательное отношение Рэя к геям проистекало, скорее всего, из общей его миролюбивости, и оттого, конечно, что обожаемая им тетя Нева была лесбиянкой…».

Отношения между друзьями резко ухудшились.

На обратном пути они постоянно, они все время ссорились.

На границе с США на какой-то заправочной станции Грант попросил Рэя заняться заправкой  машины, но тот чего-то не доглядел, часть бензина пролилась на землю.

«Ты вообще ничего не умеешь делать!» – разразился ругательствами Грант.

Ах, так! Рэй плюнул и ушел, захватив с собой вещи. Правда, пишущую машинку забыл, и разъяренный Грант по дороге выбросил ее в какую-то речку…

 

21

 

Поездка в Мексику принесла Рэю много разочарований и огорчений, зато на основе увиденного и услышанного он написал недурные рассказы –

«Следующий» («The Next in Line»),

«Дело жизни Хуана Диаса» («The life-work of Juan Diaz»),

«Дорога» («The Highway»),

«Кошки-мышки» («The Fox and the Forest»).

Пока не шедевры, но уже и не палп-продукция.

Кроме того, в следующем году в Нью-Йорке Рэй встретился с редактором издательства «Саймон и Шустер» уже знакомым ему Доном Конгдоном, и тот теперь на многие годы стал его литературным агентом.

Удивительно, но, вернувшись, Рэй снова начал встречаться с Грантом.

Конечно, Грант Бич ревновал Рэя, но ревновал – к литературным успехам.

Рассказ «Черные и белые», опубликованный в журнале «Американский Меркурий» («AmericanMercury»), Август Дерлет решил поставить в ежегодную антологию лучших коротких американских рассказов, о чем Рэй давно и страстно мечтал. Но письмо издателя пришло на адрес Гранта. Движимый раздражением, тот вскрыл конверт и от имени Рэя сообщил издателю, что отказывается от публикации.

Узнав об этом, Брэдбери только и сказал:

«Ты вскрываешь мои письма?»

И дружба их рухнула.

 

22

 

В апреле 1946 года Рэй зашел в один из своих любимых книжных магазинов – «Фаулер бразерс» в центре Лос-Анджелеса.

Рэй был в длинном пальто с глубокими накладными карманами и с объемистым портфелем в руке. Владельцы книжных магазинов чрезвычайно не любят посетителей в таких вот длинных пальто с накладными карманами.

Белокурая девушка-продавец подошла к Рэю:

«Могу я вам чем-то помочь?»

Девушка Рэю понравилась.

Он спросил: «Есть у вас антология под названием “Кто стучится?”»

И, конечно, не удержался, выложил, что он – писатель, один из авторов антологии.

Маргарет Макклюр (так звали белокурую продавщицу) удивилась. Она была хорошо знакома с некоторыми писателями, но этот молодой человек (ей самой было двадцать четыре) ничем на писателя не походил, да и пальто и портфель у него были как у профессионального похитителя книг. В общем, разговор не получился, но Маргарет прочла рассказ «Озеро», включенный в антологию и когда Рэй снова появился в магазине, она встретила его более любезно. Он показался ей забавным, в чем она сама признавалась впоследствии.

А Рэя поразили знания Мэгги (так он стал ее называть).

Сам практически всё получивший из книг, даже мысливший и выражавшийся литературно, он, наконец, встретил девушку, которая свободно выражала любые, даже самые сложные свои мысли, да при этом не только на своем родном английском языке, но еще и на французском, итальянском, испанском. При этом Мэгги не придавала никакого специального значения своим знаниям, просто считала, что так всё и должно быть. И нрав у нее был соответствующий. Например, она ушла из Лос-анджелесского университета только потому, что инструктор по плаванию как-то заметил, что студентке Маргарет Макклюр не следует лениться, – занятия плаванием, несомненно, пойдут на пользу ее фигуре.

«А вот вашей фигуре ничто уже не поможет!»

Мэгги ценила начитанность Рэя, но вкусы у них часто не совпадали.

Мэгги нравились Уильяма Йейтса (1865-1939) и романы Марселя Пруста (1871-1922), а Рэй предпочитал Эдгара По или Эдгара Райса Берроуза.

Рэй по-детски гордился мифической прабабкой-ведьмой, якобы сожженной на костре в Сайлеме, а Мэгги гордилась вполне реальным отцом – он владел сетью недорогих ресторанов, а в годы первой мировой войны служил в Европе в экспедиционных войсках генерала Першинга.

Мать Рэя, познакомившись с Мэгги, с пристрастием расспрашивала девушку о ее семье и ее интересах и пришла к выводу, что Рэй и Мэгги – не пара. Впрочем, и родители Мэгги не были в восторге от Рэя.

Вполне возможно, что брак между ними так и не состоялся бы, но, вернувшись однажды домой в неурочное время, отец Мэгги застал Рэя и свою дочь в гостиной на диванчике – в совершенно неподобающем для воспитанных людей виде.

И он ни разу больше не заговорил с Рэем вплоть до того дня, когда тот попросил руки его дочери.

Мэгги признавалась, что они с Рэем в те дни с ума сходили от страсти.

«Даже гуляя, мы старались не пропустить ни одного старого причала на океанском берегу, ни одного уютного пустынного местечка. Мы занимались любовью везде, где только было можно»[13].

 

23

 

В том же апреле 1947 года (судьбоносного, как сказали бы сейчас) вышла, наконец, первая такая долгожданная книга Рэя Брэдбери «Темный карнавал» («Dark Carnival») – в издательстве Августа Дерлета (1909-1971) «Аркхем-Хаус» («ArkhamHouse»).

Страстный поклонник Говарда Лавкрафта (1890-1937) Август Дарлет создал свое издательство специально для издания его книг. В ноябре 1939 года Рэй Брэдбери написал Дерлету восторженное письмо по поводу вышедшего в свет лавкрафтовского романа «Изгой и другие». Дарлет ответил, и выяснилось, что у них много общего – интерес к «черной» прозе, к музыке, к поэзии, даже к комиксам. И рассказы Брэдбери нравились Дарлету, в конце концов, зашел разговор об их издании, причем с самого начала подразумевалось, что книгу составят не совсем обычные рассказы. Но это как раз не было проблемой. «Во многих отношениях я тогда был наивен чуть ли не до глупости, – признавался Брэдбери, – но одно знал хорошо, даже, может, слишком хорошо: собственные кошмары и страхи…»

Глупость, эгоизм, неверие…

Душевная слепота, боль совести…

Невинная жестокость детей, осознанная жестокость взрослых…

Холодная расчетливость там, где, конечно, должно говорить сердце…

«Темный карнавал» поистине стал карнавалом самых темных страстей.

«В арендованной квартире на Фигероа-энд-Темпл, – писал позже Брэдбери об истории создания некоторых своих рассказов, в частности о рассказе «Надгробный камень», – мы устроили для Гранта Бича гончарную мастерскую. Приблизительно раз в месяц я ночевал в верхней комнате и тогда поднимался раньше и помогал оборудовать помещение. В одной из нижних комнат лежала оставленная кем-то надгробная плита. Вот уж нашли что оставить. Не помню, что за имя там было высечено, да это и неважно, при взгляде на плиту тебе волей-неволей воображалось твое собственное имя…»

В «Темном карнавале» впервые появились герои будущих книг – «Вино из одуванчиков» («DandelionWine») и «Из праха восставшие» («From the Dust Returned»).

А еще в книгу вошли рассказы – «Скелет» (Skeleton), «Банка» (The Jar), «Озеро» (The Lake) (этот рассказ Брэдбери считал своим первым «настоящим» рассказом). Вошли в книгу и рассказы – «Надгробный камень» («The Tombstone»), «Когда семейство улыбается» («The Smiling People»), «Гонец» («The Emissary»), «Странница» («The Traveller»), «Маленький убийца» («TheSmallAssassin»), «Толпа» («The Crowd»), «Кукольник» («The Handler»), «Провал во времени» («Time Intervening»), «Попрыгунчик в шкатулке» («Jack-In-The-Box»), «Коса» («The Scythe»), «Поиграем в “отраву”» («Let's Play “Poison”»), «Дядюшка Эйнар» («Uncle Einar»), «Ветер» («The Wind»), «Жила-была старушка» («ThereWasanOldWoman»), «Мертвец» («The Dead Man»), «Постоялец со второго этажа» («The Man Upstairs»), «Водосток» («The Cistern»), наконец, «Следующий» («TheNextinLine»).

«Коса»…

«Мертвец»…

«Маленький убийца»…

«Надгробный камень»…

Сами названия говорят об атмосфере сборника.

Случайное настроение, нечаянное воспоминание, случайный намек – все могло стать причиной рассказа. Брэдбери мог сесть перед чистым листом, набросать на нем без всякого порядка десяток пришедших в голову слов – каким-то образом отдающихся в его душе, и вот появлялся рассказ.

«Чаще всего – признавался Брэдбери – я начинал такой рассказ просто для того, чтобы увидеть, как он будет дальше разворачиваться. Вот что произойдет, к примеру, если героиня встретит такого-то? А что произойдет, если героиня встретит совсем другого?»

Многое в книжке отдавало дешевкой, но ведь и писались эти рассказы в расчете на дешевые палп-журналы.

И все равно – настоящая книга!

С «Темным карнавалом» в руке Рэй Брэдбери появился на любимом перекрестке улиц Нортон и Олимпик, где с 1939 года торговал газетами.

Люди шли и шли. Одни проходили мимо, другие задерживались.

Вот самое удобное место и время похвастаться настоящей книгой!

 

24

 

27 сентября 1947 года Маргерит Макклюр и Рэй Брэдбери поженились.

Со стороны жениха шафером был Рой Наррихансен, старый приятель, со стороны Мэгги – ее дружок гей Джон Номланд.

В конце концов, кому, как не гею, играть роль подружки?

Рэй широким жестом предложил пять долларов священнику, проводившему брачную церемонию.

Тот спросил: «Что это?»

Рэй ответил: «Ваш гонорар за свадебный обряд».

«Но ведь вы писатель. Подозреваю, что Вам эти деньги больше нужны».

Молодожены поселилась в том же Венисе – в квартирке за тридцать долларов в месяц, без телефона.

«Напротив находилась бензозаправочная станция с обыкновенной наружной телефонной будкой, – вспоминал Рэй. – Заслышав звонок, я кидался через дорогу и отвечал, словно по собственной телефонной линии. Мы были так бедны, что телефон нам был не по карману».

Мэгги перешла из книжного магазина «Фаулер бразерс» в бюро проката «Эбби» и получала сорок два доллара в неделю.

Рэй зарабатывал немногим больше.

Зато был океан. Зато были долгие вечера.

Однажды, гуляя по берегу, Рэй увидел руины старого пирса, полузанесенные песком, наполовину затопленные. «Смотри, как будто динозавр лежит!». Мэгги была очень осторожна, она ничего в ответ не сказала. А среди ночи Рэй услышал вдали высокий тоскливый вой. Он встал, подошел к окну и понял, что это у Санта-Моники завывает сирена маяка.

«А может, это тот динозавр? – подумал он. – Может, он издали услышал вой маячной сирены и решил, что это через время, через эпохи зовет его другой такой же выживший в веках монстр».

И Брэдбери написал красивый рассказ «Ревун» («TheFogHorn»).

«Знаешь ли ты, что океан – это огромная снежинка, самая величайшая снежинка на свете? Океан вечно в движении, тысячи красок и форм, и никогда он не повторяется. Удивительно! Однажды ночью, много лет назад, я сидел на берегу один, и тут из глубин поднялись рыбы, все рыбы моря. Что-то привело их в наш залив, здесь они, дрожа и переливаясь, смотрели, смотрели на фонарь…

Красный огонь… белый… снова красный… белый…

И я видел странные глаза. Мне даже стало вдруг холодно.

До самой полуночи в море будто плавал исполинский павлиний хвост.

И вдруг без звука все эти миллионы рыб сгинули. Не знаю, может, они плыли сюда на паломничество? Удивительно! Только подумай сам, как им представлялась наша башня: высится над водой на семьдесят футов, сверкает божественным огнем, вещает голосом исполина. Они больше никогда не возвращались, но разве не может быть, что им почудилось, будто они предстали перед каким-нибудь рыбьим божеством? Да-да, в море чего только нет. Хотя мы построили так называемые субмарины, но пройдет еще десять тысяч веков, прежде чем мы ступим на землю подводного царства, придем в затонувший мир и узнаем настоящий страх. Подумать только: там, внизу, все еще 300 000 год до нашей эры! Мы тут трубим во все трубы, отхватываем друг у друга головы, а они живут в холодной пучине, двенадцать миль под водой, во времена столь же древние, как хвост какой-нибудь кометы...»[14]

Рассказ «Ревун» очень хорош, его можно много раз перечитывать.

«Целый год, Джонни, целый год несчастное чудовище лежит где-то в пучине, за тысячи миль от берега, на глубине двадцати миль, и ждет. Ему, быть может, миллион лет, этому одинокому зверю. Только представь себе: оно ждет миллион лет. Ты смог бы? Может, оно последнее из всего рода. Мне так почему-то кажется. И вот пять лет назад сюда пришли люди и построили этот маяк. Поставили своего Ревуна, и он ревет, ревет над Пучиной, куда, представь себе, ты ушел, чтобы спать и грезить о мире, где были тысячи тебе подобных; теперь же ты одинок, совсем одинок в мире, который не для тебя, в котором нужно прятаться. А голос Ревуна то зовет, то смолкнет, то зовет, то смолкнет, и ты просыпаешься на илистом дне Пучины, и глаза открываются, будто линзы огромного фотоаппарата, и ты поднимаешься медленно-медленно, потому что на твоих плечах груз океана, огромная тяжесть. Но зов Ревуна, слабый и такой знакомый, летит за тысячу миль, пронизывает толщу воды, и топка в твоем брюхе развивает пары, и ты плывешь вверх, плывешь медленно-медленно. Пожираешь косяки трески и мерлана, полчища медуз, и идешь выше, выше – всю осень, месяц за месяцем, весь сентябрь, когда начинаются туманы, и октябрь, когда туманы еще гуще. А Ревун все зовет, и в конце ноября, после того как ты изо дня в день приноравливался к давлению, поднимаясь в час на несколько футов, ты, наконец, у поверхности, и ты жив. Поневоле всплываешь медленно: если подняться сразу, тебя разорвет…[15]

 

25

 

«У нас была большая любовь», – не раз повторял Рэй.

А Мэгги смеялась: «Он тогда только и делал, что давал волю своим рукам».

Вечером они шли в ресторанчик, но иногда обходились просто парой хот-догов.

Денег ни на что не хватало, но Мэгги не жаловалась. Она была само терпение. Она понимала, что Рэю надо писать. Она прекрасно понимала, что его успех – это их общий успех, и никогда не сомневалась, что Рэю повезет.

Вставали в семь утра. Мэгги уезжала на работу, а Рэй садился за пишущую машинку.

Иногда случалось и такое: вернувшись ненароком, Мэгги заставала мужа с мороженым в руках. О, как нехорошо! Двойное преступление: и уклоняется от работы и подрывает семейный бюджет!

Но таким Мэгги и любила его.

 

26

 

«Я хорошо прочувствовал западную жизнь, – писал из Тулузы автору этой книги математик и писатель Сергей Соловьев. – Конечно, никто из писателей, западных и американских, в том числе Брэдбери, не мог не думать постоянно о финансовой стороне дела. Даже я со своей профессорской фиксированной зарплатой все время чувствую неуклонное финансовое давление, и сопротивляюсь ему, так как вырос в иной культуре и с другими принципами; но одновременно я ощущаю, как психика моя продавливается, меняется. Беда в том, что на Западе (тем более, в Америке) это не просто часть повседневной культуры. Определенное отношение к деньгам тут глубоко вросло в правила игры. Любая самостоятельность всегда напрямую связана с денежными отношениями. Человеку, попавшему в “банковский минус”, конечно, подрезают крылья, хотя поначалу ничего особо катастрофического не происходит. Конечно, Брэдбери в первые годы – только еще начав писать и публиковаться, но, еще не став знаменитостью, вынужден был в какой-то степени жить за счет работавшей жены, и это должно было здорово давить на его и без того не очень прочную психику, создавая, так сказать, комплекс некоего “внутреннего долга”. В любом случае, нерегулярность литературного заработка у Брэдбери, Фредерика Пола или Л. Рона Хаббарда, неважно у кого, приводила к постоянному обострению финансового вопроса…»

 

27

 

Но жизнь продолжалась.

Она теперь была насыщенной, наполненной.

«На поездах в ночные часы я наслаждался обществом Бернарда Шоу, Дж. К. Честертона и Чарльза Диккенса – моих старых приятелей, следующих за мной повсюду, невидимых, но ощутимых, безмолвных, постоянно взволнованных, – вспоминал Рэй Брэдбери. – Олдос Хаксли присаживался – слепой, но пытливый и мудрый. Часто езживал с нами Ричард III, он, конечно, разглагольствовал об убийствах, возводя их в ранг добродетели. Однажды в полночь где-то посередине Канзаса я похоронил Цезаря, а Марк Антоний хвастливо блистал своим красноречием, когда мы выезжали из Элдербери-Спрингс…»

Уильям Блейк (1757-1827), Герман Мелвилл (1819-1891), Уолтер де лa Map (1873-1956) – ирландец, всё знавший о духах и привидениях, лорд Дансени (1878-1957) – Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт, восемнадцатый барон Дансени, богатый аристократ, писавший исключительно для развлечения, Артур Мэйкен (1863-1947), обожавший всё сверхъестественное и таинственное, загадочный Натаниел Готорн (1804-1864), Вашингтон Ирвинг (1783-1859) – певец Нью-Йорка, Генри Джеймс (1843-1916), Фрэнк Баум (1856-1919) – создатель волшебной страны Оз, и многие, многие другие, – вот постоянные тогдашние собеседники Рэя.

 

28

 

«Озма и девочки расстались с братьями и, гуляя, отправились дальше.

Вдруг Бетси воскликнула: “Брат Косматого никогда не будет счастлив в Стране Оз так, как я! Понимаешь, Дороти, я просто уверена, что ни одной девочке на свете никогда не было так хорошо, как мне сейчас”.

“Понимаю, – отвечала Дороти. – Я сама много раз думала об этом”.

“Вот было бы здорово, – мечтательно проговорила Бетси, – если бы все девочки на свете поселились в Стране Оз”.

И добавила: “И мальчики тоже”.

Озма рассмеялась: “Знаешь, Бетси, к счастью для всех нас, твое желание никак не может исполниться, потому что тогда огромные толпы мальчиков и девочек всё бы здесь заполонили, и нам пришлось бы перебираться в другое место”.

“Да, – подумав, согласилась Бетси. – Да, ты, наверное, права”».

В сущности вот в таком – вполне естественном, реальном, бушующем, постоянно вскипающем, но при этом – сказочном и странном, во многом выдуманном мире жил молодой Рэй Брэдбери.

 

 

[1] Рэй Брэдбери. «О скитаньях вечных и о Земле». – В книге «Время, вот твой полет». «Детская литература», 1991.

[2] «AsimovonScienceFiction» («Научная фантастика Азимова») – американский журнал, посвященный научной фантастике и фэнтези. Основан в 1977 году, и до 1992 года выходил под названием «Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine» («Журнал научной фантастики Айзека Азимова»).

[3] Шервуд Андерсон. Уайнсбург, Огайо. – М.: Текст, 2002.

[4] Рэй Брэдбери. Вино из одуванчиков. – М. ЭКСМО, 2008.

[5] Шервуд Андерсон. Уайнсбург, Огайо. – М.: Текст, 2002.

[6] Л. Рон Хаббард. Писатель. Развитие приключенческой литературы. – New-era. PublicationsInternationalApS.

[7] Рэй Брэдбери. Я никогда вас не увижу. – «Золотые яблоки Солнца». Миры Рэя Брэдбери, том второй. «Полярис», 1997.

[8] Рэй Брэдбери. Вождение вслепую. – ЭКСМО, М., Домино, С.-П., 2004.

[9] Sam Weller. The Bradbury Chronicles: The Life of Ray Bradbury. – Harper Collins, 2005.

[10] The New York Review of Science Fiction, January 2000.

[11] Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. – Собрание сочинений в девяти томах. М.: «Художественная литература», 1967.

[12] Фил Никколз – исследователь творчества Рэя Брэдбери, владелец сайта, посвященного писателю. ЛичнообщалсявРэемБрэдбери.

[13] Sam Weller. The Bradbury Chronicles: The Life of Ray Bradbury. – Harper Collins, 2005.

[14] Рэй Брэдбери. Ревун. – Миры Рэя Брэдбери. Том второй. «Полярис», 1977.

[15] Там же.

Поделиться: