Сергей Чупринин: Вот жизнь моя. Фейсбучный роман…

chup В ноябрьском номере журнала "Знамя" появилась примечательная публикация воспоминаний Сергея Ивановича Чупринина "Вот жизнь моя" с подзаголовком "Фейсбучный роман, или Подблюдные истории". В течение нескольких месяцев фейсбучные друзья Сергея Ивановича зачитывались его постами - короткими мемуарными зарисовками из   интересной насыщенной литературной жизни. Автор извещал, что это просто пробы себя в Фейсбуке, баловство, одним словом, но записи набирали сотни лайков и  все хотели продолжения и бумажной публикации. И вот она, наконец, появилась.

Вот жизнь моя.

Фейсбучный роман, или Подблюдные истории

От автора | Эта книга родилась будто сама по себе. Нечаянно, комментируя в Фейсбуке чей-то пост, рассказал одну историю из тех, что я называю «подблюдными», поскольку все они уже были опробованы в дружеском застолье, потом вторую, третью. А дальше… Дальше они сами стали выниматься из памяти, выстраиваясь в сюжет, каким я и осознаю свою жизнь — единственную, другой не будет. Выбранные места из этой нечаянной книги сейчас и предлагаются вашему снисходительному вниманию...   Старея, все отчетливее ощущаю свое отличие от тех, кто родился у Грауэрмана, а читать учился по Пастернаку. В доме моих обожаемых родителей книжек не было, кроме численника — помнит ли кто-нибудь смысл этого слова? Первой книгой, которую мне, первокласснику, выдали в школьной библиотеке, были «Детские годы Володи Ульянова», а первой книгой, которую я купил, получив пять рублей в подарок на день рождения, стал сборник повестей и рассказов кабардинского писателя Хачима Теунова. Что до поэзии, то она началась для меня с книги стихов Евгения Евтушенко «Нежность», которую мне оставили (ровесники знают, что это такое) в поселковом универмаге, а критика — со «знаниевской» брошюры Геннадия Красухина, ставшего много лет спустя моим товарищем, о жанре поэмы в русской поэзии 1950—1960-х годов. Не беспокойтесь, я не буду дальше тянуть жалостливый сериал «Детство — В людях — Мои университеты», а подойду сразу к университету. Вернее, к дням подготовки к вступительным экзаменам, когда я, приехав в Ростов, отправился в районную библиотеку за учебными пособиями и взял там составленную Н.А. Трифоновым хрестоматию «Русская литература XX века: Дооктябрьский период». Вернувшись туда, где мне случилось жить в предэкзаменационные дни, я открыл эту книгу. И мне открылась МОЯ литература. Ахматова. Хлебников. Мандельштам, Ходасевич, Бунин. И Гумилев. Вполне понятно, что в конце первого курса я уже делал доклад о творчестве Гумилева на студенческой научной конференции. Он был, конечно, постыднощеняческим, но в перерыве меня поманил к себе латинист Сергей Федорович Ширяев. «Не делом занялись, молодой человек, — сказал он мне брюзг­ливо, — Уж лучше бы Фурмановым». «Фурмановым, — опешил я. — Никогда!» «Ну, раз никогда, — так же брюзгливо молвил Сергей Федорович, — то вот вам номер телефона. Позвоните». И я позвонил. И я пришел в дом по улице Горького, бок о бок с пожарной частью; ростовчане помнят, кто там жил. Поднялся на третий этаж. Постучал — звонка рядом с дверью так и не появилось до самой смерти хозяина. Мне открыли. Я вошел — и мне открылся МОЙ мир. Портрет Пастернака на стене. Портрет Солженицына за стеклом книжной полки. И книги, книги, книги, каких я до того не видел даже в университетском спецхране. Так началась МОЯ жизнь. И она пока продолжается. * * * Меня спрашивают: «А стоило ли вообще становиться москвичом?». Отвечу. Я учился в Ростовском университете и, по общему мнению, должен был получить рекомендацию в его же аспирантуру. Наверняка поступил бы, наверняка защитил бы кандидатскую, потом докторскую (почему нет?) и к нынешнему дню, скорее всего, заведовал бы в Ростове кафедрой, печатался в соответствующих изданиях, выпускал монографии и т.п. Не вышло. Так как мы с приятелями затеяли машинописный журнал «Одуванчик» тиражом сначала в четыре, потом в десять экземпляров, не что чтобы крамольный, но все-таки, и это, как решило факультетское начальство, не стоило исключения из университета, но стоило невыдачи рекомендации в аспирантуру. Ну и ладно, я поработал в районной газете, в областной молодежке и, набравши обязательный тогда двухгодичный производственный стаж, поступил-таки в ИМЛИ (Институт мировой литературы). Стал, то есть, москвичом. И вот стою я года три или четыре назад на сцене Донской научной библиотеки, рассказываю что-то собравшейся там профессуре, а сам думаю: ребята, а ведь я бы мог быть среди вас и одним из вас и так же слушать заезжего литературного критика из Москвы. Случись так, жизнь, наверное, была бы не хуже, чем моя нынешняя, эта, но проживаю я все-таки эту. * * * И тут же о разнице между московской литературной жизнью и провинциальной, во всяком случае, тогдашней... Полностью читайте ЗДЕСЬ: http://magazines.russ.ru/znamia/2014/11/2ch.html

Поделиться: