Виктор Ярошенко: Егор Гайдар — человек надежды

ЕГОР ГАЙДАР — ЧЕЛОВЕК НАДЕЖДЫ


Виктор Ярошенко, друг и соратник, о Егоре Гайдаре, трудном пути реформатора и надежде на будущее - в день рождения Егора Гайдара

Мы дружили с июня 1987 года, когда Отто Лацис и Егор Гайдар предложили мне работу спецкора экономического отдела журнала «Коммунист», в котором незадолго до того Гайдар стал завотделом.

Вместе мы проработали всего год, и я ушел, уступая соблазнительному предложению Сергея Павловича Залыгина заведовать отделом публицистики «Нового мира» — в то время это был предел моих  карьерных мечтаний. «Новый мир» издавался трехмиллионным тиражом и был самым влиятельным изданием страны. Одна публикация в нем делала многим людям биографию, выносила на вершину популярности, на телевидение, в Верховный Совет. Такое было время.

Мы на время разошлись по разным конторам. Я — в «Новый мир», его уговорили возглавить экономический отдел «Правды», где много лет военным корреспондентом был его отец, Тимур Аркадиевич, человек отчаянной смелости. И Егор был такой. Но победить правдистов старой закалки ему оказалось не по зубам. Они и сейчас, через столько лет имени его слышать не могут.

* * *

В 1991 году я стал главным редактором экологического журнала «Евразия», который так по-настоящему и не развернулся. Было не до экологии. Внимание мое было сосредоточено на том, чем заняты мои друзья. У меня было удостоверение внештатного советника вице-премьера. Я целыми днями участвовал в круглых столах, дискуссиях и экспертизах всяческих проектов (и давал по ним справки); летал с Егором по всей стране и за ее пределами; роль моя была неофициальная.

* * *

С отцом своим Тимуром Аркадиевичем он познакомил нас (Н.Д. Головнина и меня) поздней осенью 1991 года. Ходили мы в кафе НИЛ на ул. Чаянова (тогда еще 5-я Тверская-Ямская). Я живу теперь там и каждый день, проходя мимо «Кофе Хаус», вспоминаю этот клуб писателей и ученых, который там недолго просуществовал. Тимур Аркадиевич отнесся к нам благосклонно, а потом и дружески. Он очень беспокоился за будущее страны и за Егора. Политическое и научное. Отец много значил для Егора. Они были внутренне очень близки.

В марте 1993 года мы были на квартире Тимура Аркадиевича и Ариадны Павловны (еще в  их просторной квартире с кабинетом, пока они не сменили квартиру в пользу внуков). Ариадна Павловна угощала уральскими пельменями; после мы все пошли на митинг на Василевском спуске, где выступал Егор перед референдумом «да-да нет-да».

Потом шли втроем и один охранник по Никольской. Навстречу запрудив всю улицу — черная толпа. Я сжался — чья? Если враждебные, а в те дни перпендикулярные политические силы митинговали по соседству, могли и растоптать. Тимур в черной адмиральской шинели невозмутимо шагал рядом с сыном. Егор тоже был внешне спокоен, только губы сжал. Прибодрились и мы. Толпа оказалась дружественная.

Когда Т.А. Гайдар умер, прощались с ним в ритуальном зале ЦКБ, где через десять лет прощались с Егором. Тогда Егор попросил меня вести эту печальную церемонию. Над телом Егора ее вели Владимир  Мау и Николай Сванидзе.

* * *

В октябре 1992 года Егор пригласил меня полететь с ним в Бишкек на саммит СНГ. Был там и Президент Ельцин, который после заседаний отправил Гайдара неожиданно в Душанбе, где шла гражданская война. Чтобы борт мог сесть в Душанбе, Президент отдал свой самолет. Никогда не забуду, как бежали с ельцинского самолета чиновники.

Нас в президентском самолете оказалось шесть человек: Гайдар, начальник гайдаровского секретариата Николай Головнин, руководитель Росхлебопродукта Чешинский, министр по делам СНГ Владимир Машиц, два офицера службы охраны президента и я.

Город был в руках разных сил, которые нас встречали, каждая делегация со своим пулеметами. Отвезли нас на правительственную дачу, которую я знал еще по советским временам. Под всеми окнами поставили автоматчиков. Наутро начались переговоры с участием враждующих сторон и России. А потом мы с Гайдаром летали на военном вертолете над горящим Кулябом, над истекающей кровью прекрасной страной. Я знал ее мирной, я изъездил ее вдоль и поперек. Приземлились в московском погранотряде. Наши пограничники там держались в осаде, со всех сторон у них были враги. Коммуникации были прерваны. Я об этом несколько лет назад написал, что так и не понял, зачем Ельцин послал Гайдара в воюющий Душанбе, зачем  было рисковать премьером.

Егор через какое-то время сказал, что прочитал мой текст.

— Ты не мог знать, — сказал он, — что это я просил Ельцина послать меня туда, разобраться на месте. Я тогда принял довольно трудное решение. Мы тогда выбрали сторону. Возможно, это было неправильно, но гражданская война там быстро закончилась.

* * *

Вместе с Гайдаром в 1994 году мы основали журнал «Открытая политика». Стать его учредителями мы пригласили еще Сергея Адамовича Ковалева и Алексея  Улюкаева, близкого нашего товарища.

Я в те годы был членом исполкома, а потом политсовета партии Демократический Выбор России (ДВР) и даже секретарем по информационной политике, в прежние времена это называлось бы «по агитации и пропаганде».

Я отвечал за избирательную кампанию ДВР 1995 года. Тогда мы не прошли в Думу. Партия, выступающая на площадях против чеченской войны, раскололась изнутри, и в политсовете тоже — Благоволин, Бойко, Игнатьев и многие другие откололись тогда от нас. С Егором мы тогда встречались чуть ли не каждый день.

В Думу «ДВР — объединенные демократы» на тех выборах не попала. Утром позвонил Егор, сказал, что его уже поздравил Черномырдин, но потом все посчитали иначе и либеральная партия оказалась за бортом.

Но проигрыш был в декабре, а пока разворачивалась кампания, Егор мотался по стране, выступал по нескольку раз в день. Я ездил с ним. Наша телегруппа снимала его выступления. Он практически нигде не повторялся, не прокатывал, как это часто бывает, один и тот же с вариациями текст, о чем с восхищением как-то сказал наш звукооператор: «Его всегда интересно слушать!»

Гайдар сженой Машей СтругацкихЕгор Гайдар с женой Машей Стругацкой.

* * *

Мне выпало издавать многие его книги. Мы в издательстве «Евразия» впервые издали его «Государство и эволюцию», поставив на обложку так нравившуюся ему картину Малевича; потом очень любимую им (и Машей) работу «Аномалии экономического роста». Потом мы издали двухтомник его работ в строгом академическом оформлении Сергея Стулова; я мечтал, чтобы его книги и дальше выходили в этом оформлении, но не получилось.

* * *
Горбачев и Гайдар

Вот ведь как бывает. Горбачев пережил Гайдара. И Ельцина. Горбачев не любит Ельцина и не любит Гайдара. А Гайдар был на стороне Горбачева и СССР до 22 августа 91-го года. До того момента, когда Горбачев сказал, что правды вы никогда не узнаете. На первых выборах Президента РФСР Гайдар был за Бакатина.

Потом-то Гайдар уже избегал говорить про Горбачева, давать ему оценки. Он считал, что тот так ничего и не понял.

* * *
24 декабря 2009 года. Девятый день.

Егор, книгочей, прочел множество умных книг. В основном на русском и английском. Он хорошо знал свои несовершенства, настоящие и выдуманные, обладая строгим и точным стилем, считал, что литературными достоинствами обделен, знал за собою экономизм, неполное знание (у кого оно полное?) цивилизационных и культурных компонентов, религии, вообще чувства метафизического и иррационального.

Теперь книги его надо перечитывать и искать в них то, что относится в будущее. Книги он писал для тех, кто когда-нибудь все-таки попытается его понять. Зачем-то же он торопился писать их — одну за другой.

Иногда получалось так, что одна книга не кончалась, а зарождалась другая, выталкивала на край стола предыдущую; но никогда не вытесняла полностью.

«Долгое время», как он написал в предисловии, должно было составить два — как минимум, а то и все три — тома. Не составила. Не знаю, но думаю, что в его кабинете и у сотрудников должно быть много наработок для второго тома.

Его даже близкие почитали, но не очень-то читали.

Ближайшие сотрудники и сами умны, «чего нам Егор, можем мы и сами шевелить усами»…

«Ведущие экономисты» российские, те, что из отделения экономики большой Академии, вообще ненавидели: выскочка, журналист, кто такой? В Академию — нельзя было и думать. По-настоящему он не прочитан. На Западе вообще мало кто его читал.

Там публикуют мемуары зарубежных советников, мол, это по их подсказкам Егор старательно все исполнял. Укоряли — недопонял, недооценил, поторопился… А то он не знал. Советы давать и решения принимать со всей страшной силой исторической ответственности — разная работа.

Он ушел внезапно, не попрощавшись. Теперь надо долго читать то, что он там сказал, но мы не услышали. Понять, что он хотел нам сказать.

* * *
28 декабря. 13-й день.

Говорим про Егора. Про то, что надо собрать и перечитать его книги, внимательно и вдумчиво, как письма, чтобы вычленить самое главное сообщение оставшимся.

И про то, что вокруг его наследия обязательно будет борьба интерпретаций. И что нужно задать правильный тон этим интерпретациям, и что должны сделать мы.

Каждый день, о чем не заговорим, разговор обязательно соскальзывает на Егора и абсолютную невозвратимость потери, огромность которой только нарастает с каждым днем.

* * *

После 30 ноября 2006 года в колледже под Дублином, после отравления, перечеркнувшего его жизнь и сделавшего его инвалидом, он много думал о смерти и даже говорил о ней иногда со мной.

Например, когда речь заходила о пятилетнем сроке до чего-нибудь (Олимпиады, скажем), он мечтательно тянул: «Пять лет — это очень… очень много…» Ему не оставалось и года.

Он чувствовал, что остается мало, и спешил. Спешил работать, ездить, пытаться объяснять другим — продвинутым, решающим судьбы мира — что-то очень важное про этот мир, про который он многое уже  понимал.

Один из последних разговоров с ним в октябре в китайском ресторане на Кутузовском, где он сказал: «Хочу похвастаться, мне кажется, удалось остановить американское размещение в Европе». Больше года он на это потратил, с кем только не встречался в американских и европейских верхах, кого только не убеждал.

Мы иногда почти в шутку предрекали ему Нобелевскую. Он почти в шутку отрекался.

Игра такая была. Что ему Нобелевка — это мелко. Он занимался судьбами мира в крупном масштабе.

Он непрерывно мотался по всему миру, выслушивая, убеждая, согласовывая множество интересов. Он был классный оператор.

Он читал ворохи всяких секретных бумаг про весьма деликатные операции и обстоятельства и набирал врагов — во всем мире. Я как-то спросил, согласовывает ли он с нашим правительством свои действия.

«Конечно, — сказал он, — иначе это странно бы выглядело».

* * *

«Долгое время» он писал кусками, долго, много лет, а набирал материал еще дольше. Эта книга из тех, что пишутся всю жизнь, он и собирался к ней возвращаться, продолжить.

Идеи, структуру и название этой книги он обсуждал с некоторыми людьми (они названы в предисловии; со мной в том числе), поскольку, пока книга писалась, многие ее главы мы публиковали статьями в «Вестнике Европы», нашем с ним детище.

Но про его творческую лабораторию по-настоящему знает только жена Маша. Ей он читал, ей посвящал все свои работы, главы с ней обсуждал, куда они дальше его должны привести.

* * *
Агностик

Мы как-то не говорили про его философию, как, впрочем, и про мою. Однажды в Якутии в районном клубе на вопрос «Верите ли вы в Бога?», он, чуть запнувшись, сказал: «Я — агностик».

В клуб мы попали после долгого пути через стойбища оленеводов, закусывание строганиной, сырыми оленьими кишками; мы с моим другом Николаем Дмитриевичем, короче, не были совершенно трезвы. Сидели в первом ряду, и Коля довольно громко спросил у своего босса из первого нашего ряда: «А что, это секта такая?»

Егор посмотрел на нас неприязненно и ответил через паузу: «Философское учение». Зал уважительно зашумел.

Недавно я даже нашел аудиокассету с этой записью — все документально подтверждается.

Потом мы долго шутили по этому поводу. И даже от кого-то сочинитель скетчей Задорнов об этом услышал и стал рассказывать; Егор однажды спросил меня, зачем я рассказал эту историю Задорнову, жившему с ним тогда в одном доме на Осенней улице. Я удивился и сказал, что с Задорновым не знаком, а просто байка пошла жить своей жизнью.

* * *

В интернете есть статья Рассела «Кто такой агностик?» и его телеинтервью 1953 года. Не знаю, читал ли его Егор. Рассела он знал и чтил.

Вопрос: Кто такой агностик?

Ответ: Агностик считает невозможным познать истину в вопросах существования Бога или вечной жизни, с которыми связано христианство и прочие религии. Или, если это и не невозможно вообще, то, по крайней мере, не представляется возможным в настоящее время.

В.: Если вы отрицаете, Закон Божий, то чей авторитет вы признаете как руководство к действию?

О.: Агностик не признает никаких авторитетов в том значении, какое этому слову придают люди религиозные. Он считает, что человек должен сам решать, как ему действовать. Конечно, он полагается на мнение других, но ему в этом случае приходится самому выбирать людей, с мнением которых он будет считаться, и даже это мнение не будет для него бесспорным.

Это очень подходит к Егору и его отношению к людям.

И еще вопрос Расселу и его ответ:

В.: Откуда вы знаете, что есть добро и что есть зло? Что агностик считает грехом?

О.: Агностик вовсе не обладает такой же уверенностью, как некоторые христиане, в том, что есть добро и что такое зло. Он не считает, как большинство христиан считало раньше, что людей, не разделяющих мнение правительства по спорным вопросам должна ждать мучительная смерть. Он против преследования и старается воздержаться от морального суждения.

Что касается греха, он считает это понятие бесполезным. Он, разумеется, допускает, что какое-то поведение может быть желательным, а какое-то нет, но он считает, что наказание за нежелательное поведение может быть лишь средством исправления или сдерживания; оно не должно налагаться лишь постольку, поскольку зло, само собой разумеется, должно страдать. Именно эта вера в карательные меры и привела к возникновению ада.

В.: Понятие греха. Агностик поступает, как ему заблагорассудится?

О.: С одной стороны, нет; с другой стороны, каждый поступает, как ему заблагорассудится. Предположим, к примеру, что вы ненавидите кого-то с такой силой, что хотели бы его убить. Почему вы этого не делаете? Вы можете сказать: «Потому что религия говорит мне, что это грех». Но в терминах статистики, агностики ничуть не более склонны к убийству, чем все остальные; в действительности даже менее склонны. Они воздерживаются от убийства по тем же причинам, что и все остальные... К тому же существует еще такая вещь как «совесть»…

Только идиот потворствует каждой своей прихоти, но каждое желание сдерживается каким-то другим желанием. Антисоциальные стремления человека может сдерживать стремление угодить Господу, но их может сдерживать и стремление угодить своим друзьям, или завоевать уважение в обществе, или побороть презрение к самому себе. Но если у него нет таких стремлений, то абстрактных представлений о морали недостаточно, чтобы удержать его в рамках.

Верит ли агностик в жизнь после смерти? В рай и ад?

Егор в это тоже не верил и совершено однозначно предпочитал кремацию погребению. Прах отца своего он развеял с вертолета, повинуясь его указанию. И его мама Ариадна Павловна для своего сына хотела поступить так, но друзья и соратники настояли на Новодевичьем, за которое им пришлось побороться с Лужковым.

Хочется привести ответ Рассела на вопрос: в чем для агностика смысл жизни?

Мне хочется ответить вопросом на вопрос: в чем смысл выражения «смысл жизни»? Я полагаю, что подразумевается некая общая цель. Мне не кажется, что жизнь, в общем, имеет какую-то цель. Она просто происходит. Но у каждого конкретного человека есть своя цель и в агностицизме нет ничего такого, что заставило бы людей от этих целей отказаться… Человек, нуждающийся в религии для поддержания собственных стремлений, это человек робкий, и я не могу поставить его на одну ступень с человеком, который решается на что-то, хотя и допускает при этом возможность поражения. (Перевод Марии Десятовой.)

Очень похоже на кредо ЕгораОн возможность поражения допускал. Но никак не считал, что это оправдывает бездействие.

Один раз, в 96-м или 97-м году, был загородный выезд в какой-то пансионат политсовета ДВР, там всякие вопросники заполняли, и Егор на вопрос о мотивации сказал, что хотел бы, чтобы его дети и внуки жили в нормальный стране, за которую им не было бы стыдно.

А в самом деле - что он вкладывал в слова «Я — агностик»? Можно ли это реконструировать из его текстов или интервью?

Он был скорее персоналист, прошедший серьезную марксистскую муштру, университетскую шлифовку, преодолевающий свои марксистские основания. «Философски вышколенный ум» — это сказано не про него. Разумеется, ум у него был вышколенный экономически.

Он уж никак не постмодернист, верил в прогресс, и многое из того, как он жил, объясняется романтическим, в поздние годы трагически окрашенным творчеством братьев Стругацких, влиянием его тестя Аркадия Натановича Стругацкого. Такой дон Румата. Прогрессор, во что бы то ни стало.

* * *

В свое время я помогал (через покойную Ирину Алексеевну Иловайскую, главного редактора почтенной тогда парижской газеты «Русская мысль», дружившую с папой Иоанном Павлом II) устраивать встречу Егора с папой Иоанном Павлом II. (Два раза был использован этот канал, прежде чем умерла Ирина Алексеевна, а следом Иоанн Павел II.) Егор приехал тогда ко мне прямо из Шереметьева, рассказывал о беседах с папой, о его надежде на европейский выбор пути России. Второй раз он встречался с ним, когда делегация русских демократов — Гайдар, Борис Федоров и Борис Немцов — из Белграда полетела в Рим, и нужно было как-то политически акцентировать их не самую удачную поездку, направленную против бомбардировок Югославии. Тогда Егор позвонил мне с вопросом, могу ли я на завтра устроить встречу с Папой. Я внутренне засмеялся, но сказал, что попробую. Иловайская сумела за день договориться о встрече.

Мы тогда еще последний номер «Открытой политики» 1999 года сделали с этими словами на обложке: «Европейский выбор России».

* * *
15 января 2009 года. 30-й день.

Вчера было 14-е — похороны Егора (погребение урны с прахом). Зеленый такой сосуд. Urna. Латинское слово. Римляне хранили прах своих близких дома, в колумбариях. Новодевичье кладбище. Семья, друзья, соратники, секретариат, помощники.

Выстроили нас в процессию, побрели.

Вечером собрались. Говорили про Егора. Про то, что он с его особым статусом в политике и в экспертной среде, особым моральным статусом, который все ощущали и давали высокий уровень доверия, стал одним из уникальных переговорщиков, посредником. Он мог встретится с любым человеком в мире — и передать доверительно, с разумным и аналитичным комментарием, то, что можно сказать только с глазу на глаз. И потом в обратную сторону. И не раз. И не в одну сторону. Это, конечно, была его роль. Он сам ее себе нашел. Или она его нашла.

Он не только генерировал важные идеи — он имел возможность доносить их до тех, кто решает. Егора любили югославские демократы, но ему доверяли и югославские коммунисты. И кубинские коммунисты, и кубинские эмигранты.

Много раз он бывал в Китае, с огромным интересом изучал эту великую страну, ее культуру, историю, литературу, внимательно следил за статистикой (очень сомнительной), экономическими данными. Впрочем, имея советский опыт, он вводил свои коэффициенты; всякий раз приезжая оттуда, увлеченно рассказывал об успехах. Но он совершенно не видел для России китайского пути — не та уже социальная структура страны, нет резерва в деревне, опоздали на пятьдесят лет.

И потом, как он сказал однажды публично:

— Где вы возьмете столько китайцев?

Рассказывал, что, уезжая из Китая, всякий раз думал, надо же как-то поделиться впечатлениями, а как дать совет, если его не просят? Улыбаясь, он рассказывал, что полночи накануне отъезда громко и отчетливо, как диктовал, рассказывал жене, что он считает необходимым сделать в Китае в первую, вторую и третью очередь. Маша слушала; она всегда была его главный слушатель. Ей он посвятил свою блестящую работу «Аномалии экономического роста», помню, мы ее обмывали, еще на Осенней, он зачитывал из нее кусочки. Машины глаза сияли.

А через несколько лет его приглашали опять. Он восхищался древностью и непрерывностью китайской цивилизации. Поэтому его советы, его мнение, его личная дипломатия воспринималась очень уважительно. Тут его личность надо принять к сведению: человек совершенно бесхитростный, он мог не говорить всю правду, но неправды он не говорил никогда.

Он был дружелюбен, очень конструктивен, всегда способен понять позицию и аргументы партнера, он искал решения, не давил на свою правоту и всегда был готов оставить лавры миротворца другим. Идеальная кандидатура.

В силу специфики такой деятельности она не может быть публичной и никогда не станет полностью нам известна, полагаю.

* * *

Егор Гайдар, в жизни человек очень строгой морали, до щепетильности честный в отношениях и высказываниях, в своей научной деятельности этику как объект рассмотрения не включал. Даже приступив к монументальному описанию мировой экономической и политико-социальной истории, «всеобщей истории всего», как в шутку называли «Долгое время» его близкие друзья, он избегал использования нравственных категорий и моральных оценок. Кровавые пертурбации революций — английской, французской, русской — он описывает с холодком летописца, не давая оценок, только приводя факты и свидетельства. Однако подразумевая, что кровь, голод, бессудные казни — это однозначно плохо, абсолютное зло. Этическая система его взглядов выстраивается сама собою, как писал Швейцер, из «мистики этического слияния с бытием».

Предпринимая реформы, которые вели к большим социальным последствиям, Гайдар, конечно, взвешивал этический их компонент. Он сознательно с самого начала принял на себя ответственность за все последствия реформ, проклятия и угрозы, понимая, что человек, объявивший о пустой казне, о неоплатном вкладе сбережений, не будет прощен, чтобы он ни говорил.

Экзистенциальная философия подразумевает стоическое выполнение своего долга, понимаемого как императив; но Гайдар не исповедовал экзистенциализма — он для него был слишком романтичен. Императивом для него, я думаю, был волевой (и нравственный) акт принятия решения, за которое должна последовать ответственность, скорее даже в правовом смысле, — как наказание; в противном случае, без ответственности, обесценивается и сам волевой акт, и его результат.

Гайдар как агностик и ученый понимал и признавал, что «реальная социальная практика, деятельность есть высшая степень и оценка эксперимента».

Гайдар как человек не признавал морального компромисса. Любой компромисс — это моральное поражение. Гайдар-политик понимал, что политика — это как раз искусство компромисса между различными интересами, нестационарное состояние равнодействующей различных воль.

19 августа 1991 года, когда власть захватило ГКЧП, он принял совершенно определенное решение, вышел из КПСС и пришел в Белый дом, на сторону Ельцина. Как он говорил: «У меня репутация довольно умного человека», и многие решили, что он принимает такое решение, потому что что-то знает, чего другие не знают. Он же повиновался своему этическому чувству.

Он вернулся в ельцинское правительство в сентябре 1993 года, когда до предела обострился кризис отношений Президента Ельцина с Верховным Советом.

Он призвал народ выйти на площадь перед Моссоветом в ночь на 4 октября 1993 года и приготовил к раздаче оружие сторонникам Ельцина, понимая, что это шаг к возможной гражданской войне.

Он был одним из разработчиков Беловежских соглашений — «они написаны моей рукой», писал он в предисловии к книге «Гибель империи», слова, снятые потом осторожным редактором (мною).

Он принял решение и встал на сторону одной из противоборствующих сил в Таджикистане после рискованного его полета в Душанбе в сентябре 1992 года.

Он принял много далеко идущих и полных тяжелейших, в том числе необратимых последствий решений, но он не отказывался от них, считая их неизбежными.

Однако, когда в декабре 1994 года начались военные действия в Чечне, он с первых дней категорически выступил против чеченской войны, возглавив оппозицию этому трагическому, по его мнению, решению Ельцина.

Несмотря на это, он сначала отверг возможность, а потом все-таки поддержал Ельцина на выборах 1996 года.

Гайдар связал Ковалева с Черномырдиным, и его участие в деле первомайского роддома трудно переоценить — он собирался и сам стать заложником.

Он поддержал и Путина в 1999 году, считая его тогда меньшим злом, чем Лужкова и Примакова. Он определенно выступил против тенденций авторитаризма путинского-медведевского режима.

Ему много раз приходилось делать выбор из альтернатив, среди которых хороших нет.

В такой ситуации мало обладать опытом и нравственным чувством — необходимо иметь определенную систему взглядов, чтобы ориентироваться в мире с уничтоженными координатами.

Смею утверждать, что система взглядов и этическая система у него была.

На первое место он ставил, как я полагаю, внутреннюю честность перед собою (карамзинское «не унижая своей личности»), внутреннее самостояние. Столь высокое, что по сравнению с ним ничто — ни честное имя, ни благополучие, ни популярность, ни карьера, ни научная репутация — не имели решающего значения.

Моральная оценка в истории сложная вещь, она оценивается результатом. И то, что случилось со страной потом, и в последние годы, и вся эта политическая стагнация, которую он неуклонно осуждал и от нее дистанцировался, и наступление на демократические институты, и авторитаризм, и шапкозакидательство, и эта пошлая плебейская манера поведения в мире — все это не могло ему не претить, но он заставлял себя сдерживаться, оценки выдавал самые взвешенные, хотя и не оставляющие сомнения в его истинном отношении…

«Он, — говорил над гробом Алексей Кудрин, — скромно стоял в тени, давал нам советы...»

Он стоял в тени, во-первых, потому что его туда загнали, не позволяли выйти из тени, а во-вторых, потому что не одобрял множество из принимаемых властью решений.

Говорили, что он страдал от непонимания, враждебности общества… Конечно, но на это он и не рассчитывал, как не рассчитывает физик-теоретик или кинорежиссер на признание толпы. Сергей Синельников искренне сказал на прощании, что все знали, что он на голову, на несколько голов выше всех, это очень было трудно — работать рядом с таким человеком, надо же как-то и собственную личность сохранять…

* * *
Март 2015 года.

Я был в составе российской делегации, возглавляемой Гайдаром в поездке в Польшу в начале сентября1992 года. Мы встречались с премьером Ханной Сухоцкой, Лешеком Бальцеровичем и Президентом Валенсой.

Недавно я снова был в Варшаве, встречался с великим режиссером Анджеем Вайдой в его доме. 6 марта ему исполнилось 89 лет. Разговор был долгий, интересный, трудный. На прощание Вайда подарил нам свой фильм про Леха Валенсу — «Walesa — Man of Hope».

Так сложилась знаменитая кинотрилогия: «Человек из мрамора»(1976), «Человек из железа» (1981), «Валенса. Человек надежды» (2013). Ничего подобного — мощного, эпического и честного — о нашей недавней истории в российском кино нет и в близкое время быть не может. А жаль.

А я летел в Москву и подумал: ведь для той новой России, которая в августе 91-го пошла за Ельциным и потом поверила молодому, улыбчивому и умному вице-премьеру и министру экономики и финансов Егору Гайдару, именно он и был тем самым Человеком Надежды. Надежды на совсем другую жизнь, которую мы когда-нибудь построим в нашей стране.

----------------
Поделиться: